Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 - Евгений Алексеев

— Сержант, скорее всего пацан работает на какую-то банду. Он ворует, а они сбывают. Он малолетка, ему ничего не будет.

— Да, мы об этом подозревали, но поймать не могли. Их тут мальков много на крупную рыбу работает. Спасибо, товарищ Туманов, за содействие. Зайдёте к нам, опишите все.

Когда он ушёл, я потащил Даньку на остановку.

— Почему ты не в школе? — спросил, когда мы пристроились в длинный хвост, который извивался на площади к «трешке».

— Так это… Ратмира Витольдовна умерла. Нас отпустили до обеда.

— Да хватит врать-то. Отпустили только старшеклассников. Ты же вообще на занятия не ходишь. В общем так, Даня, в среду приведёшь родителей. Будем тебя на педсовете обсуждать. Ты что думаешь, если ты — малолетка, тебе колония не грозит?

— А кого я приведу? — хмуро пробурчал он. — Мать у меня все время пьяная, отца не знаю. Только бабка.

— Ну так бабушку и приведёшь.

Он тяжело вздохнул, помолчал. Подкатил грязно-оранжевый сочленённый «Икарус»-гармошка и народ стал загружаться в него. Когда подошла наша очередь, я втолкнул парня, проходя мимо пластикового корпуса кассы, бросил два пятака, открутил пару билетов.

Ехали стоя и молча в холодном салоне, пропахшем каким-то удивительно тошнотворным запахом отработанного дизельного топлива, на поворотах мерзко скрежетал поворотный круг. А я, бездумно глядя в покрытые толстым слоем инея окна, думал, что Макаренко из меня не получится. Перевоспитывать преступников не умею. Ведь пацан уже законченный вор. Что с ним делать? Через пару лет, когда возраст придёт, отправиться в колонию, где его точно сломают. И так всю жизнь. С одной ходки до другой.

Добравшись до школы, я отпустил Даньку, предупредив, чтобы шёл на занятия. Он поплёлся по коридору, не отрывая взгляда от пола. Остановился около раздевалки, сняв курточку, повесил на вешалку, оставшись в школьном пиджачке, который явно ему уже был мал, и брюках.

И тут же возле меня возникла Таисия Геннадьевна:

— Вот, Олег Николаевич. — протянула мне траурную повязку.

— Мне Арсений Валерьянович разрешил не приходить на прощание, — сообщил я, уже собираясь отчалить домой.

— Директор в министерство уехал. Так что, вы — Олег Николаевич, здесь за главного. Надевайте повязку и идёмте в актовый зал.

Пришлось подчиниться, я снял полушубок, отдав техничке. И завуч помогла мне закрепить красно-черную ткань на рукаве пиджака, аккуратно завязала завязки и потащила в зал.

За каким чёртом директора понесло в министерство, — мучила мысль. Из-за меня? Или из-за взрыва гранаты, которую бросил какой-то отморозок в класс, когда я вёл урок?

Переступив порог зала, я вновь ощутил прилив тошноты от вида выставленного на постаменте гроба, почти в таком же виде, как я тогда увидел в своём кошмаре.

— До десяти — прощание родственников, близких, потом наша школа, — сообщила Таисия.

Да уж, мне только не хватало встретиться с родственниками. И я подумал, что из-за пацана, которого доставил в школу, не успел добраться до дома, принять душ, переодеться. Но как я объясню завучу, что приехал не из дома, а с ночного свидания?

Актовый зал заполняла давящая трауром атмосфера. И как это контрастировало с тем, что было здесь всего пару дней назад, когда шёл наш спектакль, царило безудержное веселье с зонгами, танцами, смехом и одобрительным свистом. И я лежал в бутафорском гробу, чтобы затем встать и станцевать с тремя красивыми девушками. А сейчас на сцене стоял настоящий гроб, словно вылепленный из моего кошмара. И в нём, в этом длинном узком ящике, отделанном бордовом крепом, лежала мёртвая женщина, в смерти которой была и моя вина, от этой мысли я не мог отделаться. Я медленно прошёл между рядами кресел, поднялся по ступенькам и встал вместе с Таисией. Около гроба сидела женщина, чем-то схожая с Витольдовной, но помоложе, в чёрном платье, волосы скрыты под платком из черных кружев. Лицо отрешённое, словно печаль ушла куда-то внутрь и заставила застыть в своём горе.

Я наблюдал, как на сцену поднимаются люди, одетые в нечто тёмное, неприметное, проходят мимо открытого гроба, со стоящей рядом крышкой. Кто-то наклоняется, прикасаясь к белому, как снег, лбу покойной. Выпрямляясь, проходит дальше и спускается с другой стороны. Тихое ритмичное шарканье. И представить не мог, что у Витольдовны было столько родственников, знакомых, близких. Группой прошли военные, пожилые, с тихим бряцаньем медалей и орденов на кителях. Один из них, высокий, сгорбленный, седой, как лунь старик долго стоял у гроба, вглядываясь в лицо, и по морщинистым, испещрённым синими жилками, щекам сползло несколько мутных слезинок. Он наклонился, поцеловал в лоб Витольдовну, и положил рядом букет ярко-алых гвоздик, их живые лепестки вспыхнули под светом софитов, словно огонь. Брутцер оставил нам театральные прожектора, и сейчас они стояли на стойках рядом с гробом, высвечивая лицо Витольдовны.

Послышался какой-то странный шум. И я сделал шаг к краю сцены: в зал вошло двое милиционеров, а между ними тот самый парень, который набросился на меня с ножом. Они провели его до сцены, один из ментов, высокий лобастый парень с хмурым взглядом глубоко утопленных глаз, снял наручники и стал наблюдать, как арестованный поднялся по ступенькам, дошёл до гроба, и вдруг упал рядом, уцепившись за край, и плечи его затряслись. Сестра Витольдовны мягко гладила сына по спине, но по-прежнему смотрела куда-то в другую сторону. Губы ее шевелились, она что-то говорила очень тихо парню, и он кивал. Потом приподнялся, наклонившись, поцеловал в лоб покойную, поправил белую кружевную накидку, закрывавшую её волосы. И пошёл к выходу. И внезапно оказался возле меня, я услышал его горячий злой шёпот: «Все равно тебя убью! Мерзавец!» Я даже не стал отталкивать его, он сам отстранился и быстро сошёл по ступенькам вниз.

Все это продолжалось мучительно долго, так что даже занемели ноги. После того, как прошли близкие, учителя, весь наш технический персонал, старшеклассники. Некоторые с интересом разглядывали гроб, кто-то пугливо прятался за спины остальных, кто-то проходил с абсолютно равнодушным лицом, словно отбывал номер. Я не заметил ни у кого жалости, горести, лишь любопытство или страх перед смертью.

Когда, наконец, поток иссяк, подошли грузчики, закрыли крышку гроба, подняли на руки, спустившись со сцены, вынесли наружу. И я уже вздохнул свободней. Хорошо, что не пригласили оркестр. Всегда ненавидел эту заунывную фальшивую музыку духовых, сопровождавших похороны. Обычно, когда выносили гроб из подъезда, бросали вслед за ним еловые ветки,