Восхождение Морна. Том 5 - Сергей Леонидович Орлов

тонкие пальцы тут же вцепились в ткань плаща на уровне поясницы, передавая мелкую частую дрожь прямо в позвоночник. Девочка, которая ещё вчера плела интриги с грацией ядовитой змейки, сейчас держалась за мой плащ так, будто от этого зависела её жизнь, что, если подумать, было недалеко от истины.

Я не стал её одёргивать: пока она надеялась на мою защиту, она не делала глупостей, а от Златы Ярцевой в состоянии паники можно было ожидать чего угодно, вплоть до попытки договориться с Туровым самостоятельно, что закончило бы эти переговоры значительно раньше и значительно кровавее, чем мне бы хотелось.

А потом мой взгляд зацепился за одного из людей Турова, и что-то внутри тихо сказало: «Стоп. А вот к этому человеку надо присмотреться».

Мужик за сорок, жёсткое обветренное лицо, тяжёлый взгляд из-под бровей и кулаки, которые явно знали не только рукоять кирки. Обычный ходок, каких в Сечи сотни. Он стоял чуть в стороне от остальных, у правой стены и старался ничем не выделяться. Но Оценка рисовала над его головой совсем другую картину. Тревога зашкаливала за девяносто процентов, выше, чем у кого-либо в помещении, включая Злату, а злость, вместо того чтобы быть направленной на кого-то из нас, была повёрнута внутрь, на самого себя, словно он сам себя за что-то ненавидел.

Но больше всего меня насторожил взгляд: мужик старательно держал глаза на мне, однако они всё время норовили сползти в сторону рыжей за моей спиной. Не так, как мужчина смотрит на красивую женщину. Так смотрят на незажившую рану, которую не можешь перестать трогать, хотя знаешь, что станет только хуже.

Я обернулся к Злате. Та стояла, уперев глаза в пол, сжав губы в тонкую белую полоску, и, судя по всему, не замечала ни этого мужика, ни его взглядов. Или очень убедительно делала вид, что не замечала.

Тут же мелькнула мысль: неужели у Ярцевой даже здесь, среди людей Турова, завёлся преданный кобелёк на коротком поводке? Но нет, не похоже. У кобельков на поводке бывает обожание, похоть, готовность прыгнуть по первому щелчку. А у этого в глазах была… боль, что ли. В этом полумраке хрен разберёшь.

Я запомнил его лицо, убрал в дальний угол памяти и повернулся к Турову.

Кондрат сидел за столом, откинувшись на стуле, и ждал. Второй стул стоял у дальней стены, и это тоже было частью спектакля: хочешь разговаривать — стой передо мной, как проситель. Маленькая проверка, из тех, что опытные люди расставляют на автомате, как охотник расставляет силки, даже не задумываясь.

Я прошёл мимо стола, забрал стул, неторопливо протащил его через весь склад и поставил напротив Турова. Ножки скрежетнули по каменному полу. Сел, устроился поудобнее, положил руки на стол и посмотрел Кондрату в глаза с улыбкой, которая прямо говорила: «Попытка хорошая, но со мной такое не прокатит».

По складу прошелестело что-то вроде коллективного вдоха. Кто-то из людей Турова шевельнулся у стены, но Кондрат даже не моргнул. Просто смотрел на меня несколько секунд, а потом уголок его рта дрогнул, обозначив нечто, отдалённо похожее на усмешку.

— Обычно для этого у представителей великих домов есть слуги, — он кивнул в сторону Марека. — Хотя, глядя на твоего капитана, не совсем понятно, зачем он тебе нужен. Какой толк от телохранителя, у которого из-под собственного носа бабу увели, а он даже не почесался.

Я напрягся, ожидая, что Марек сорвётся, но за спиной не раздалось ни звука, и я мысленно поставил капитану плюсик в графу «за это я тебя и ценю». Капитан быстро сообразил, что его попросту провоцируют, и сдержался.

— Марек отлично выполняет свою работу… — ответил я спокойно. — Поэтому я сижу здесь живой и разговариваю с тобой, а не лежу в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом. А вот Фрол, насколько я знаю, до сих пор находится в тяжёлом состоянии и не приходит в себя. И уберечь его от этого было некому. Так что давай не будем обсуждать, чьи люди лучше справляются со своими обязанностями, Кондрат. Тебе этот разговор совсем не понравится.

На мгновение стало так тихо, что я расслышал, как кто-то из ходоков у стены сглотнул, а Роза на своей скамье чуть подалась вперёд, ловя каждое слово с тем голодным вниманием, с каким зрители в первом ряду следят за канатоходцем, который только чуть не свалился с большой высоты.

Туров же молча меня разглядывал, не проявляя никаких эмоций.

— Интересный ты человек, Артём Морн, — сказал он негромко. — Давно не встречал настолько борзого аристократа вдалеке от столицы. Забыл, что Сечь — это не ваша территория?

— Я, пожалуй, самый нетипичный аристократ из тех, кого ты встречал в своей жизни, — я откинулся на стуле и позволил себе ленивую улыбку. — И один из немногих, с которым стоит договариваться, а не воевать. Впрочем, это ты скоро поймёшь сам. А пока давай к делу: рыжую я привёл. Что ты собираешься с ней делать?

— Что я с ней сделаю? — Туров даже не повысил голос. — Прикончу, суку. Из-за её дешёвых интриг я чуть не лишился брата. Так что поверь мне, Морн, эта тварь ответит сполна.

Где-то позади меня раздался тихий всхлип. Злата, судя по звуку, только что услышала собственный приговор и восприняла его именно так, как следовало ожидать от девочки, которая впервые в жизни столкнулась с человеком, которого нельзя соблазнить, купить или обмануть.

Я не обернулся.

— Кондрат, давай начистоту. Фрол — взрослый мужик, бывалый ходок, который в Мёртвых землях такого навидался, что ему студенческая арена — как воскресная прогулка. Ты серьёзно веришь, что какая-то девчонка со смазливой мордашкой развела его на участие в опасном бою?

Я выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе.

— Он вышел сам, Кондрат. По собственной воле. Может, за деньги — я слышал, ставки на тот бой были нехилые. Может, ради развлечения, потому что какой ходок откажется размять кулаки на арене. А может, — я чуть наклонился вперёд, — чтобы поставить борзого Морна на место перед полными трибунами. Народу в тот день набилось столько, что яблоку негде было упасть. И согласись, это был красивый повод напомнить всей Сечи, кто здесь настоящая сила, а кто залётный мальчишка из столицы.

Туров молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа, потому что, будь я неправ, он бы уже перебил.

— Если честно, мне плевать, почему он вышел