Мэри Лонгшир - дочь магната. - Эва Гринерс

Потом прошло несколько недель.

Каждый день я ждала ответа, и каждый день становился страшнее предыдущего.

Когда Реджинальд пришёл ко мне, он сказал, что нашёл тебя. Сказал, что говорил с тобой. Сказал, что ты не можешь приехать. Что твоя семья не допустит этого.

Что ты просил меня не ждать и не связывать свою судьбу с человеком, который сам не в силах распорядиться собственной жизнью.

Боже мой, я помню тот день до мелочей: как за окном шёл дождь, как я сидела, не чувствуя рук и губ, и как вдруг ясно поняла, что земля подо мной словно исчезла.

Наверное, именно тогда я впервые по-настоящему испугалась. Не только за себя -за ребёнка, который уже жил во мне. Ведь если исчезла бы я - не стало бы и его, ни в чём не повинного.

Я не знала, как сказать об этом родителям. Ты ведь знаешь их - они бы не поняли и не поддержали меня.

Мать уже начинала замечать мою тревогу, спрашивала, почему я бледна, почему отказываюсь выходить, почему плачу по ночам. Она уже что-то стала подозревать, я это чувствовала. Ещё немного - и всё стало бы ясно.

В те дни мне казалось, что впереди только позор, разговоры, чужие взгляды и разрушение не только моей жизни, но и жизни тех, кто ни в чём не виноват.

Когда Реджинальд предложил мне выйти за него, я сначала решила, что он говорит это из жалости.

Но он говорил спокойно, нежно, как человек, который давно что-то решил внутри себя и лишь дождался момента произнести это вслух.

Он не задавал вопросов, которые мог бы задать. Не упрекал. Не пытался выяснить унижающие меня подробности.

Только сказал, что если я соглашусь, никто не посмеет сказать обо мне плохого слова.

И тогда я увидела в нём не того беспечного человека, каким привыкла считать его прежде, а человека, который в эту минуту действительно протягивал мне руку.

Я согласилась не сразу, но согласилась,

Не потому, что разлюбила тебя - этого не случилось.

Наверное, часть моего сердца навсегда осталась в том времени, когда мы ещё верили, что всё можно решить простым обещанием дождаться.

Но человек не всегда живёт только одной любовью. Иногда жизнь требует другого -не сильнейшего чувства, а того, что позволяет устоять.

Ты должен понять то, что, возможно, труднее всего принять: со временем я научилась быть благодарной Реджинальду. Сначала за спасение. Потом за молчание.

Потом за ту нежность, которой я от него не ожидала.

Он оказался не тем, кем виделся со стороны. Легкомысленность осталась в нём, да, но рядом с ней было упрямое желание сохранить дом, сохранить спокойствие, сделать так, чтобы прошлое никогда не стало оружием против меня.

Когда родилась девочка, он взял её на руки так, будто с самого начала считал её своей.

И никогда - слышишь, никогда - не дал мне почувствовать, что для него она чужая, что она твоя.

Мэри носит его имя, и если однажды судьба поставит тебя перед выбором – открыть это или оставить при себе - прошу тебя, выбери молчание.

Не ради меня. Ради неё.

Потому что ребёнок не должен расплачиваться за решения взрослых, даже если эти решения были приняты в страхе.

Я не могу сказать и того, что несчастлива теперь. Это тоже было бы неправдой.

Я люблю тебя той частью души, которая принадлежит молодости, надежде и тому времени, когда всё было проще.

Когда я узнала, что Реджинальд обманул нас обоих - пути назад уже не было. Я научилась любить и ценить его и поэтому моим ответом на это знание будет только лишь это письмо тебе. Я любила тебя и люблю до сих пор, но и мужа - тоже.

Наверное, женщинам редко удаётся любить одинаково. Каждое чувство имеет своё лицо. Если в тебе осталось хотя бы немного той доброты, за которую я когда-то полюбила тебя, не разрушай того, что уже сложилось.

Пусть у нашей дочери будет один отец в глазах мира. Пусть у неё будет спокойная жизнь.

А все, что принадлежало нам, останется там, где никто уже не сможет этого отнять -в нашей памяти.

Я всегда буду помнить тебя.

И оттого глаза сами наполнились слезами, хотя я почти сердито велела себе не поддаваться этому чувству.

Мне до боли было жаль юную Ванессу,

Жаль ту девушку, которая осталась одна перед страхом, слишком большим для её возраста: страхом позора, страхом разрушить судьбу родителей, страхом за ребёнка, который ещё не родился, но уже зависел от каждого её решения.

Жаль её в ту минуту, когда она, вероятно, действительно поверила, что любимый человек отвернулся.

Я очень хотела верить, что позже она всё-таки научилась быть счастливой. Что годы рядом с Реджинальдом дали ей не только привычку и смирение, но хотя бы иногда - настоящее спокойствие.

Иначе вся эта история становилась бы слишком тяжёлой даже для моей памяти.

Не меньше мне было жаль Виктора

Человека, который потерял сразу всё, ещё не успев понять, как именно это произошло.

Который вернулся за обещанной жизнью и увидел вместо неё любимую женщину в чужом доме, носящей чужую фамилию, и своего ребёнка на руках другого мужчины.

Который, вероятно, долгие годы носил в себе не столько любовь, сколько невозможность оторваться от того единственного момента, где его жизнь могла пойти иначе.

На лестнице Бэрнс что-то спросил - кажется, о пришедшей корреспонденции или звонке от управляющего - но я даже не разобрала слов и только коротко махнула рукой, проходя мимо.

В кабинете было прохладно.

Я быстро сняла трубку, попросила соединение и, услышав голос телефонистки, назвала номер верфи Лонгширов.

Пока шло соединение, секунды тянулись мучительно долго. Я считала их, надеясь, что Джон ещё не уехал, что, как это бывало нередко, снова задержался у себя, разбирая бумаги дольше необходимого - будто заранее оставляя для меня возможность позвонить.

Потом в трубке щёлкнуло.

И почти сразу прозвучал его голос:

- Алло? Джон Блант слушает.

Я открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова.

Горло сжало так резко, что я только крепче вцепилась в край стола.

- Мэри. - голос его сразу изменился. - Мэри, дорогая, это вы? У вас всё в порядке?

Почему вы молчите? Алло?.. Телефонистка, связь в порядке? Мэри,