Революция - Владимир Викторович Бабкин

Александр Понятовский погиб, защищая дворец. Королеву же Анастасию с дочерью и внуками захватили. Великий коронный гетман Петр Ожаровский, польный литовский гетман Юзеф Забелло, епископ Юзеф Казимир Коссаковский и маршалок Юзеф Анквич казнены перед толпой за «предательство нации» и «связи с Россией». Королеву намерены судить, но если бы не мой окрик, что «смерть королевы или наследников будет убийством Польши», тоже бы наверняка уже ей голову отрубили. Во всяком случае, мой окрик был воспринят всерьез.

Европа вообще взбесилась в этом году. Парижская проказа достигла столиц Европы. В январе в опере застрелили императора Священной Римской империи Леопольда II, смертельно ранив и наследника Франца Иосифа Карла. Тот был решителен и в сознании. Введённые, правившим всего три дня, Францем II войска беспорядки в Вене подавили. Новый же Император СРИ Фердинанд IV несамостоятелен. И если в Австрии роялисты смогли собраться, то в Венгрии якобинская пропаганда распространяется всё шире.

Как же всё не вовремя! В январе мы подписали в Кяхте новый договор с Китаем. Великий канцлер Хэшэнь предложил нам торговые преференции и прикупить землицы к той которую мы годом ранее «уточнили». Теперь граница идет от Джалинды до Зеи по её водоразделу с Амуром, фактически по имевшейся в моё время трассе Транссиба. Я всё же служил там в железнодорожных войсках, так что лучше китайских картографов те земли знаю. Далее по руслу Бирмы и Алеуна до хребта Турана. От него, по сравнению с «делимитацией», оформили без изменений. Там мы и так по водоразделам почти до современных мне Амурска и Де-Кастри прихватили. И главное — большой участок у порта Ольга и остров Русский. Теперь у нас там есть незамерзающие гавани не только на Хоккайдо и юге Сахалина. И обошлось недорого. Десятую часть готового бюджета. Причем половина денег никуда из страны не уходила: Хэшэнь оставил их нашем «Московском Восточном Банке». Император Хунли, «непоколебимо и славно» правящий Поднебесной уже почти шестьдесят лет под девизом «Цяньлун», засобирался «на пенсию». Вот Хэшень и готовит для себя запасные варианты.

В Польше же…

— Князь, ты предлагаешь нам «навести порядок в Варшаве», — говорю я сыну, — но, без согласия Вены и Берлина, не говоря уж о твоём брате в Колобреге, мы рискуем ввязаться в большую Европейскую войну. Может справимся спецоперацией, вроде проведённой тобой в Париже?

Пётр Михайлович хмур. Королева Анастасия — его мать. Формально сестра, но все уже нашу тайну знают. Его сердце рвут сейчас верность мне, и любовь к ней и Польше.

— Отец, Вена готова нас поддержать, — с заметной болью в голосе говорит он, — на известных тебе условиях, Берлин думает, и ему придётся тоже что-то дать, их силы воюют с французами на Рейне, так что ты сможешь взять больше.

«Отец»… Серьёзный аргумент. Раньше он меня так не называл. Значит положение в его глазах отчаянное. С ляхами, если бы не восстали, я до кончины короля Александра подождал. Что ж, значит пришло время продолжить собирание русских земель. А значит снова делить Польшу.

— Ты же сам говоришь, что Фердинанд IV нерешителен, — отвечаю на сыновью просьбу, — мои люди в Вене уточнят, может ли Вена активно участвовать, или постоит в сторонке.

— Граф фон Вурмзер имеет решающее влияние на императора, принц Фридрих Йозиас Саксен-Кобург-Заальфельдский назначен готовить войска на Польшу.

Неплохо, эти не будут от боя уклоняться.

— Хорошо, я прикажу Суворову выдвигаться из Минска, — озвучиваю я решение, — после спасения твоей матери конечно, и ещё пошлю того офицера, что тебе так глянулся по Вандее.

— Буонапарте? — оживает сын, — это корсиканец не пустил Ламберти и Каррье в Нант, стоял три часа на Пермильском мосту под ядрами как заговорённый!

Киваю. Нельзя сказать что бы я такой смелости от Наполеона не ожидал, но вот того же что в моей истории везения… Есть в нём божья искра всё же. Да и старший мой сын там тоже труса не праздновал. Не посрамил отцов своих, не подкачал! Сыны у меня смелые. Павлуша только в этой части не удался. Но зато столько по истории Руси и ободритов нарыл! В Киле, так вообще, наверно половину моих владений наш семейный археолог перекопал.

— На Волыни уже готов выступать корпус графа Каховского, но думаю, что Александру Васильевичу в Минске потребуется недели две на доукомплектование, — отвечаю князю Корецкому, — пруссаков фон Блюхер тоже недели за две подготовит. И померанцев. Ты Вену поторопить можешь?

— Не особо, но у них тоже все в двухнедельной готовности, но твоим именем они могут и поднажать, — отвечает сын, — доверишь координацию?

— Доверю.

— И, это, — Пётр мнётся, — оставьте хоть что-то от Польши.

Киваю сыну. Разом мы оставшееся от Речи Посполитой не переварим. Но шляхта не успокоится, так что как бы сын не просил, лет через пять мы объединение русских земель закончим. Нам вся Польша без надобности. Возись потом с польским гонором. Чужого не возьмём. Но Холм с Брестом и Перемышль с Ряшовым точно будут нашими.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА. ПОЛИГОН ИЗМАЙЛОВСКОЕ. 19 июня 1796 года.

Николаю уже тринадцать. Ещё не муж, но уже и не мальчик. Он почти всегда со мной в поездках по России и по Пруссии. В Пруссии ему компанию составляет Юра, как Наследник прусской Короны. Они с Николаем ровесники. Нередко с нами поездки разделяет и Маша, но и так она часто со мной рядом по всяким делам.

Умненькая, хваткая Маша. Ей — двадцать. Пора уж и о замужестве всерьез подумать, но я не стану её неволить. Я могу лишь сожалеть, что переиграть решение Синода мне так и не удалось. Мои юристы и прочие толкователи церковных канонов указывали, что прецеденты были, и при желании, решение найти было возможно, но…

Если бы я официально не удочерил Машу, если бы она оставалась Светлейшей Княжной Долгоруковой, то она могла бы выйти замуж за Николая. И ничего бы этому не препятствовало. Но, кто ж знал, что так повернётся. Что ж, как говорится, и на старуху бывает проруха. Я хотел, как лучше, но сломал жизнь и ей, да и всей России медвежью услугу оказал своим благородством. Даже то, что Маша — Принцесса Прусская, не стало бы препятствием, а вот то, что я её официально признал дочерью, рушило вообще всё.