Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин

готовил, я убрал руку коротким движением кисти, выводя из-под его острия и в тот же темп уколол его в вытянувшуюся при атаке руку, закрывшись гардой. Его острие проткнуло пустоту там, где только что была моя кисть. Вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Четыре-три.

Зал ахнул и затих. Горьковские трибуны замолчали, их Голубев впервые за бой мог проиграть.

Пятый укол, решающий. Голубев понимал, что проигрывает.

Сделал то, что делают все в таком положении, пошел на риск, всем телом, последней атакой, броском стрелой в корпус. Ва-банк, в надежде что его спасут свои трибуны и родной зал.

Длинный, отчаянный выпад, обычно он спасал его против всех, кроме меня нынешнего.

Я не отступил и не принял его на защиту. Я встретил его в темп, контратакой с оппозицией, точно так, как встречал стрелу Соловьева, но теперь увереннее и четче.

Вытянул руку в его атаку, уколом в корпус, сильной частью клинка с гардой отвел его острие в сторону, мимо себя. Его клинок ушел за мое плечо, в воздух. Мое острие вошло ему в нагрудник, в самый центр.

Снова зажглась лампочка в мою пользу.

— Туше Громову. Пять-три. Бой окончен.

Я снял маску. Зал молчал секунду, не ожидавший, что приезжий неизвестный новичок возьмет их Голубева, потом отозвался хлопками, сдержанными, но честными. Бой был хорош, это все видели.

Голубев снял маску. Мокрый, тяжело дышащий и красный, с всклокоченными волосами. Подошел и подал руку.

— Год назад я обошел тебя в беге на семнадцать секунд, — сказал он. — На фехтовании ты мне тогда сотню очков отдал. Сейчас ты меня в фехтовании взял меня пять-три и это у меня дома, на глазах моих же болельщиков. — Он покачал головой, тяжело отдуваясь. — Это какой-то другой Громов приехал. Не тот, что в прошлом году.

— Да нет, все тот же. Только я все это время тяжело работал над собой.

— За год так невозможно наработать. — усмехнулся Голубев. — Ну, посмотрим что ты там наработал в беге. Он у тебя тоже был слабый. Если он у тебя остался такой же, я тебя в беге сделаю, как в прошлом году, и по сумме очков мы еще поборемся. Если же нет… — Он не договорил. — Ладно, посмотрим.

Он отошел к своему горьковскому тренеру.

В финале фехтования, в последнем бою сетки, меня ждал Терентьев. Москвич, из ЦСКА, двукратный чемпион республики, фаворит, прошедший катком свою половину сетки, также, как я свою.

Это уже последний бой фехтовального дня, вершина горы так сказать. После него уже пойдут остальные четыре дисциплины.

Терентьев снял маску на своей дорожке, посмотрел через зал в мою сторону, спокойно, оценивающе, совсем без превосходства или хвастовства.

Год назад он порвал меня на мелкие лоскутки. Теперь же видел, как я надрал задницу Голубеву на глазах его собственных болельщиков.

Лев Борисович подошел, пока я вытирал шею полотенцем.

— Соловьева ты взял, Голубева тоже, — сказал он негромко, но без обычной сдержанности, с сияющими глазами. — Год назад на этих дорожках ты был в нижней трети. Сегодня ты в финале фехтования первенства РСФСР, против двукратного чемпиона. — Он замолчал. — Как ни закончится твой поединок с Терентьевым, ты уже доказал, что шпага у тебя далеко не слабое место. Иди и сделай его, если сможешь. А не возьмешь, то отдашь чемпиону немного, не сотню очков, как год назад. Давай, вперед, Громов.

Я надел маску. Пошел через зал к финальной дорожке.

Терентьев как раз надевал свою маску. Аппарат электрофиксатора мигнул, проверяя контакт. Судья встал между нами и поднял руку.

Шпага лежала в руке как влитая, та самая, что год назад была для меня как проклятие.

— На дорожке готовы? Бой!

Глава 25

Звон

— На дорожке готовы?

Я кивнул. Через зал, на финальной дорожке, на меня смотрел Терентьев. Он тоже кивнул.

— Бой.

Терентьев не пошел, как Голубев, броском, и не встал в глухую оборону, как Соловьев. Он повел бой иначе, спокойно, экономно, без единого лишнего движения.

Двукратный чемпион республики держался так, как и полагается победителю, которому не нужно ничего доказывать. Ровная стойка, клинок на весу, дистанция выверенная до сантиметра.

Он не суетился, не финтил впустую, не пробовал достать меня дешевыми приманками. Он просто стоял в идеальной дистанции и ждал, читая мои действия.

Первый укол он взял на чистой технике.

Я пошел в атаку, батманом по его клинку, чтобы выбить острие из линии и переводом в открывшийся сектор, чисто и вроде безупречно. Терентьев не стал ни закрываться, ни отступать.

Он сделал то, чего я не ждал от такой спокойной манеры. На моем батмане, в тот самый миг, когда мой клинок ударил по его и моя рука раскрывалась для перевода, он коротко убрал свое острие из-под моего батмана.

Увел клинок, не дав по нему ударить и в освободившийся темп уколол меня в предплечье. Мой батман ударил в пустоту. Его острие нашло мою руку.

— Туше Терентьеву. Ноль-один.

Зал отозвался хлопками, теперь зрители болели уже не за выбывшего Голубева, а за зрелище, за чистый укол мастера.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся, но я знал, что он видит то же, что и я. Терентьев фехтует не как Голубев или Соловьев.

Те старались взять меня одним приемом, встречным уколом в руку. Терентьев читал каждое мое действие и отвечал не заготовкой, а точным ответом на конкретное движение.

Он уже понял что во мне мало осталось прошлогоднего Громова, он посмотрел мои сегодняшние схватки и учел мои навыки в реальном времени.

Я вернулся на исходную. Перестроился. Понял, что батман против него не пройдет, он уводит клинок из-под удара.

Длинная подготовка тоже не годится, он ее читает. С Терентьевым надо действовать короче, без замаха, чтобы он не успел прочесть меня.

Второй обмен я построил коротко. Без батмана или финта, просто резкий короткий укол в его вооруженную руку, на опережение, с места, без подготовки.

Терентьев закрылся гардой, он держал кисть прикрытой колоколом, как настоящий шпажист. Мой укол ушел в его гарду, лампочка не зажглась.

Зато он на моем провалившемся уколе ответил снова, чисто в мое плечо.

Опять загорелась его лампочка.

— Туше Терентьеву. Ноль-два.

Я проигрывал двукратному чемпиону два укола подряд, оба он взял не заготовкой, а простым и быстрым ответом на мое конкретное действие.

Зал гудел. Горьковские трибуны почуяли, что приезжий, снявший их Голубева, сам теперь сыплется против москвича.

Лев Борисович с бровки не мог подсказывать что мне делать на