Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

— Я спросил… — начала было Мирский, но был мгновенное и совсем не по-джентльменски перебит представителем Туманного Альбиона:

— Да-да, конечно я знаю Джепара! — торопливо затарахтел англичанин, — ещё с учёбы в Оксфорде, мы его тогда звали Джеки…

Краем глаза Мирский увидел, как при последних словах хозяин дома, до этого изображавший соляной столб, криво улыбнулся своей зловещей улыбкой.

— И вот представляете, Граф, — англичанин доверительно взял Даниила под руку, совсем как тогда, в съёмочном павильоне в 2023 году, во время презентации фильма «Последний рыцарь империи», — Джеки мне сообщает, что к нему буквально на голову свалилась фальшивая княжна Васильчикова, представляете? Он вынужден был дать ей наркоз, чтобы украсть из госпитального судна и потом ещё несколько раз поил этим жутким пойлом из морфия и барбитуратов, так что теперь они теперь не могут её разбудить… Вот и послали за мной…

— А вы ещё и доктор?

— Каждый англичанин в дороге — немного доктор — отшутился Хью

— А с чего вы взяли, что она фальшивая? — этот вопрос сорвался с губ Мирского прежде, чем он успел подумать, стоит ли его задавать.

— О! Это очень просто! — англичанин словно ждал этот вопрос, — Дело в том, что Джепар лично знал молодую княжну, когда она ещё только поступала на службу в Красный крест — он, с нашей помощью, конечно, входит в неформальный клуб меценатов всего Юга России. Он имел с ней беседу и даже имел честь устроить на в тот злополучный корабль без необходимых документов… Так вот эта девочка никак не похожа на княжну…

Хью замер, на мгновение даже затаил дыхание. В его глазах вспыхнул тот недобрый, алчный блеск, который бывает у золотоискателя, нащупавшего в речном иле край самородка.

— Подождите, Граф, — сказал он голосом Архимеда, нашедшего формулу обёема массы тела, — а вы, получается, знаете эту девицу?

Мирский почувствовал, как воздух вокруг него густеет, превращаясь в вязкую смолу. Вася разоблачена и надо срочно что-то придумать и как-то объяснить её вынужденное самозванство. В голове перепутанными обрывками второсортной пьесы, зашелестели прочитанные когда-то сценарии. Но ни одна драма, ни один дешевый боевик не предлагали готовой съедобной легенды.

Внутри артиста, в ледяных глубинах прагматичного и циничного мажорного разума, немедленно родился проект решения, предлагающего пожать плечами, отречься, заявить об ошибке, захлопнуть дверь и уйти, не оглядываясь, оставляя эту несносную девчонку наедине с её проблемами. Это был самый простой и безопасный вариант.

Но вторая мысль — дикая, неуправляемая, горячая — решительно восставала против железной логики рентабельного антикризисного плана.

Василиса лежала там, на втором этаже, беспомощная и не имеющая ни единой возможности постоять за себя, пришпиленная к кровати, как бабочка в коллекции энтомолога. Хью и этот его подельник уже простерли над ней свои когти, смакуя триумф разоблачения и имея какие-то свои, непонятные цели, которые Даниилу представлялись почему-то зловещими.

«Пан или пропал», — пронеслось в сознании Мирского. Он сделал шаг, словно выходя на сцену под лучи софитов, нависая над англичанином и чувствуя себя игроком, ставящим на кон весь банк, но имея на руках жалкую шестёрку, которую сейчас, на глазах у всех, необходимо превратить в козырного туза.

— Да, я её знаю, — голос Мирского слегка дрогнул, но он тут же взял его в тиски, придавая нужную окраску твёрдости, разбавленной смущением. Он запнулся, и эта пауза, полная фальшивой робости, стала его лучшей актерской находкой. — И она… она, видите ли, Хью… что-то вроде моей невесты.

Слова упали в уши англичанина, как камни в глубокий колодец, и эхо от них еще какое-то время гуляло в его глазах, перекраивая реальность по новым лекалам. Лицо Хью вытянулось, а тонкий лед под ногами Мирского, как ему показалось, затрещал ещё громче.

— Она ваша невеста или всё-таки что-то вроде? — произнёс заговорщицки англичанин, уставившись в глаза Даниила, словно пытаясь по радужке считать его мысли.

— Что-то вроде, — вздохнул Дэн, понимая, — влюблённого Отелло он точно сейчас не сыграет.

Неожиданно для артиста, Хью облегченно выдохнул, снял свой котелок и вытер платком испарину

— Я так и подумал, — удовлетворённо кивнул он, — надо сказать, я был уверен, что вы появитесь не один и ломал голову, думая, кто и как вас будет прикрывать… Но этот ход с княжной… Браво! Мне говорили о вас, как о профессионале высшего класса, но даже я впечатлён такой тонкой и выверенной стратегией. Определённо браво!

Мирский понял, что уже вообще ничего не понимает. Он почувствовал себя актером, который по ошибке выбежал на сцену посреди третьего акта чужой пьесы, загримированный совершенно под другую роль и с другими репликами.

Диалог стал похож на блуждание в лабиринте, где каждое его спонтанное движение истолковывалось как гениальный маневр некоего неведомого гроссмейстера. Даниил лихорадочно пытался нащупать нить этой невидимой игры. Профессионал? Стратегия? Прикрытие? Господи! Да за кого он меня принимает⁈

И вдруг память Мирского приоткрыла свои закрома и перед глазами всплыла картина его переноса в это время: он вспомнил человека в морском мундире, стоящего на коленях перед внушительным сейфом и ковыряющего замок. Механизм не поддавался, человек что-то раздражённо бубнил, а над его головой, а в иллюминаторе, до горизонта простирались беспокойные морские волны. Потом была драка за жизнь с этим сумасшедшим, когда он ударил ногой по его руке, и тот зарычал неожиданное и резкое: «Шайсе!». Так может его, Дэна, этот лимонник принимает за того драчуна, что остался навсегда на тонущем транспорте?

Однако, если этот «Шайсе» — немец, то почему засранец Хью смотрит на него с таким почти восторженным уважением? Почему говорит о его прикрытии так буднично, словно они оба давно стояли по одну сторону невидимой линии фронта? Англичане ведь должны были видеть в таких, как он, прежде всего врага. А этот — будто вручал ему невидимый орден за точность хода, которого он и не совершал.

Даниил заставил себя не отвести взгляда. Лицо его оставалось неподвижным, но внутри всё ходило ходуном, как палуба в шторм. Вопросы теснились, цеплялись друг за друга, мешали дышать. Шум волн, бивших в борт его памяти, смешивался с гулом в ушах. «Шайсе» — это слово занозой засело в памяти. Ни один русский мичман, даже в запале драки, не выкрикнул бы немецкое ругательство. Если я и вправду занял чужое место,