Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

— Да, а что? — удивился Мирский, ещё не понимая всей глубины своего падения.

— Ничего особенного, — усмехнулся яличник, — только ты себя только что военно-полевой суд нарисовал и нам каторгу. Статьи 263 и 270 Уложения про уголовные наказания нам после Очакова 10 лет в башку вбивали…

— Точно контуженный, — выдохнул Бектемир.

— А я что тебе говорил, — поддержал его Ахиллес.

— Простите, — только и смог вымолвить Мирский, наконец-то осознав, что ляпнул.(*)

Неловкость момента срезал резкий стук в дверь, от которого вздрогнули все трое, а Бектемир вскочил на ноги и затравленно оглянулся вокруг, словно ища запасной выход.

— Бектемир бей! — раздался звонкий подростковый голос, — ханум Айша просила передать, что она ждёт вас…

— Тьфу ты, шайтан! — с облегчением выдохнул татарин, — напугал то как! Пошли, ваше благородие, будем смотреть, ваша это невеста или нет…

* * *

(*)Ситуация сложилась серьёзной: за такие слова офицеру в военное время грозил расстрел, ибо царь, кроме прочего, в это время был ещё и главнокомандующим. Но даже если бы не дошло до крайних мер, всё равно наказание полагалось строгое:

В Российской империи действовали законы, защищавшие особу государя. В частности, «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» (1845 г.) содержало статьи (например, 263, 270), которые квалифицировали как преступление любой умысел свергнуть монарха, ограничить его власть или публично произнести дерзкие слова в его адрес. Когда началась Первая мировая война, законодательство дополнили: в 1914 году утвердили «Временное положение о военной цензуре», и в Уложение добавили статьи 275−2 и 1012−4. По статье 275−2 наказывали не только за разглашение военных тайн, но и за публичное возбуждение к прекращению войны — то есть за призывы, подрывающие моральный дух армии и государства в военное время. Виновному грозило заключение в тюрьме на срок от двух до восьми месяцев.

Дисциплинарные меры со стороны военного командования. Даже если дело не доходило до уголовного суда, сам факт такого высказывания в армейской среде считался грубейшим нарушением. Командование могло инициировать внутреннее разбирательство. Последствия были суровыми: от строгого выговора и ареста на гауптвахте до увольнения со службы. Для офицера, чья карьера и статус напрямую зависели от доверия командования, это означало конец карьеры. Более того, в условиях войны, когда от сплочённости и лояльности командного состава зависела боеспособность частей, к таким сигналам относились с особой настороженностью.

Важный нюанс: на практике всё зависело от обстоятельств. Если офицер в приватной беседе с близким товарищем выразил недовольство — это одно. А если он публично, на собрании или в присутствии подчинённых, призывал к свержению царя — это сразу переводило ситуацию в разряд серьёзного проступка, за которым почти наверняка последовало бы жёсткое взыскание.

* * *

Эта книга прошла через руки тех, кто сейчас держит небо над Донбассом.

Эксклюзивный тираж, подписанный бойцами-десантниками в зоне СВО.

На её страницах — не только авторский текст, но и почерк тех, кто прямо сейчас пишет историю своими руками.

Вы можете приобрести для себя кусочек этой истории, а мы на вырученные деньги сможем

1) Как и прошлый раз, купить нужную на фронте технику.

2) «Допилить» печать книги про Сталина, где на 300 страниц художественного текста приходится еще 350 страниц личных писем, заметок, речей генералиссимуса и генерального секретаря КПСС.

Приобретая книгу «Полное погружение», помогаешь фронту и сохранению исторической памяти!

Заявки принимаются здесь: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 25

On guard!

В Бахчисарае стояла такая жара, что даже камни казались только что выкинутыми из чрева вулкана. Над черепичными крышами, над садами с пыльной листвой, над глухими стенами богатых домов висела неподвижная, сухая тишина. Полдень здесь царствовал лениво, жестоко и совсем не по-восточному неподкупно. Солнце, как древний хан, сидело высоко и молча, и от одного его взгляда сохли колодцы, тяжелели веки, а мысли у людей делались медленны, как караваны на выжженной дороге. Воздух не колыхался; он словно остекленел, и в этой прозрачной неподвижности каждый звук казался кощунством. Даже цикады, эти неутомимые певчие зноя, умолкли, будто вспомнили тютчевское: «Silentium!»

Бектемир шёл впереди, уверенно и бесшумно, за ним — его родственник, который даже не представился. Они удивительным образом гармонировали с окружающей средой. Зной, дремота, старый миндаль, уронивший несколько сухих листьев на раскаленную плиту, терпкий запах пыли, нагретой извести и переспевших плодов идеально сочетались с их загорелыми точёными лицами и просторной национальной одеждой, как раз предназначенной для существования в таких суровых условиях.

Даниил, наоборот, в этой местности ощущал себя чужеродным и неуместным, как турист, закинутый из пятизвездочного отеля в пролетарские трущобы. В этой белой, слепящей тишине, в одуряющем зное, ему начинало чудиться, будто сам средневековый город с любопытством глядит на него из-под полуопущенных век. Не враждебно, не ласково — с древним спокойствием и даже с каким-то интересом, как смотрит человек на диковинную букашку, севшую к нему на одежду.

Он скосил глаза назад, где, держась чуть в стороне, в тени деревьев, шёл сопровождающий его Ахиллес, настороженный и немногословный и Мирскому показалось, что старый моряк чувствует то же, что и он сам.

Искомый дом открылся не сразу: сначала показался высокий глухой забор, сложенный из светлого камня, потом — ворота, тяжёлые, двухстворчатые, обитые тёмным железом с узорными накладками. Над створками, в глубокой нише, были вырезаны переплетающиеся восточные орнаменты: тонкие листья, звезды, виноградные гроздья и геометрические фигуры, будто кто-то вырезал в камне не просто украшение, а знак богатства и древнего достоинства хозяина. Стены дома, светлые, почти золотистые в солнечном свете, гладкие внизу и щедро отделанные резьбой выше, венчались эркерами и балконами, где узкие окна прятались под ажурными решетками. Высокая крыша, крутая и многослойная, была покрыта темной черепицей; ее изломанные линии придавали особняку истинно восточную, почти сказочную, властность. Под карнизами тянулись деревянные резные пояса, тени от которых лежали на стенах тонкими полосами, словно древние письмена.

Мирский уже дёрнулся к парадному входу, но Бектемир свернул в узкий проход сбоку, через сад, где росли гранатовые деревья, и вывел к укромному проходу на заднем дворе. Калитка была низкая, неприметная, потемневшая от времени, почти сливавшаяся с каменной оградой. Рядом теснились бочки, деревянные ящики и старый колодец, над которым висело колесо с потускневшей цепью. Здесь, в тени, воздух был немного свежее, тише, и только издалека доносился