Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

полудню. Мирский степенно и вальяжно, как и полагается его благородию, сошел из тамбура на красноватый гравий. Величавость его движений объяснялась отнюдь не вхождением в роль и не игрой на публику. Дэн просто мучительно боялся зацепиться в узком проходе своими ножнами-кобурами за какой-нибудь крючок или выступ и позорно повиснуть на портупее.

Здание вокзала казалось декорациями к персидскому эпосу «Шахнаме». Белёный камень фасада на фоне скупой на декор равнины, бросался в глаза густо украшенной тонкой росписью: витиеватые розетки и геометрические узоры обрамляли высокую арочную дверь, создавая игру света и тени под козырьком крыши. Вдали, за путями, высилась еще одна постройка с луковичным навершием, напоминавшая не то дозорную башню, не то скромный минарет. Воздух здесь, в предместье Эски-Юрт, был сухим и терпким, пропитанным запахом пыли и ковыля.

На привокзальной площади царила суета, сдобренная местным колоритом: женщин не было видно вообще, торговцы в высоких каракулевых шапках предлагали восточные сладости и обалденно благоухающие фрукты, извозчики зазывали седоков. Мирский удивленно остановился перед странной повозкой. Это была легкая коляска на двух огромных колесах, запряженная лишь одной лошадью, больше похожей на пони, косившей на прохожих лиловым глазом. В Севастополе он привык к солидным двухконным пролеткам, а здешний экипаж казался почти игрушечным и неустойчивым. Ахиллес, заметив замешательство мичмана, подтолкнул его к сиденью и пояснил, что в самом Бахчисарае улицы настолько тесные, что пара лошадей там попросту застрянет на первом же повороте.

Несмотря на свою миниатюрность, лошадка бодро тронулась и споро потащила повозку, упираясь в камни копытцами и смешно вытягивая шею, станция быстро осталась позади, скрывшись за поворотом дороги. Около двух верст требовалось ехать унылому, как песня акына, ландшафту, пока равнина не сменилась тесниной, и путешественники будто нырнули в иную эпоху. Дорога в долину реки Чурук-Су, зажатую между крутыми скалистыми обрывами, которые желтели на солнце, словно натруженные спины гигантов.

Старый город встретил их лабиринтом извилистых улочек, словно вынырнувших из средневековья: низкие черепичные крыши, выступающие деревянные балконы-мушараби и глухие дувалы, за которыми скрывались тенистые дворики. Возле наиболее зажиточных домов журчали небольшие фонтаны, над крышами поднимались тонкие иглы минаретов. Колеса коляски глухо стучали по неровному камню мостовой. Повозка с путешественниками углублялись в самое сердце долины, где в одном из таких старинных домов жил бывший сослуживец Ахиллеса.

Пока дорога неспешно текла под лошадиные копыта, Даниил уже который раз задумался, желая понять, чем же так цепанула его эта девчонка, что сорвался её искать и спасать? Она не любовница и не жена и даже не объект вожделения… Хотя… Нет! Что-то в ней есть… Дерзкая, ершистая, вечно со всеми спорящая, похожая на дикий терновник, который больно колет руки, но манит своим терпким ароматом.

Она была воплощением той искренности, которую он давно похоронил под карьерной целесообразностью, светскими манерами и массой ограничений, которое накладывало на любого человека так называемое «высшее общество». Эта девчонка стала для него некой аллегорией утраченной свободы; спасая ее, он словно пытался вытащить из трясины забвения самого себя, того, прежнего Мирского, еще способного на безрассудство ради правды, а не ради хайпа с попаданием на первые полосы блокбастеров. Каждый его шаг в этом лабиринте ХХ века был попыткой разгадать не столько её тайну, сколько загадку собственного сердца, которое вдруг забилось живым, тревожным ритмом и собственную душу, испытывающую эмоции, которые наверняка не поняли бы завсегдатаи «Патриков».

Василиса не спрашивала разрешения, чтобы вскрыть застарелые язвы в его душе, заставляя задыхаться от этой соленой, обжигающей правды ее характера. Мирский понимал, что броситься на ее поиски было сродни попытке поймать руками гребень волны: опасно, неразумно и грозит полным погружением в пучину. Но магия этого стихийного белокурого бедствия была сильнее страха утонуть и это тоже было удивительно для человека, привыкшего все свои поступки взвешивать на весах рентабельности.

По всем критериям его родной тусовки, привязанность к Василисе выходила за рамки привычных партий, была лишена логики, как если бы опытный мореплаватель вдруг бросил свой фрегат в бушующий океан ради спасения маленькой, неуправляемой лодчонки.

Уйдя в свои мысли, Дэн даже не заметил, как они прибыли на место.

Очнулся, когда Ахиллес уже расплатился с водителем «пони» и сжал плечо Мирского — коротко, почти болезненно — бессловесно кивнул и нырнул в щель между домами, где второй этаж нависал над первым, как козырёк. Тень в переулке была плотной, маслянистой, пахло какой-то кислятиной и густым ароматом неизвестных цветов, свешивающихся в виде гирлянды.

Дэн соскочил на землю. Повозка укатилась, громыхая и покачиваясь. Мирский остался один. Он поднял голову: балконы, ржавые решётки, ставни с выцветшей краской — типичная южная улица, где каждый этаж пытался отнять у солнца хоть метр. Не найдя ничего интересного наверху, Даниил прислонился к шершавой стене, разглядывая улицу. Она была зажата между домами и крутыми склонами гор, а впереди, над черепичными крышами, грозно и величественно высились причудливые скалы, похожие на застывших каменных стражей.

Здесь архитектура подчинялась тесноте: вторые этажи домов, поддерживаемые почерневшими от времени деревянными балками, смело выступали над первыми, нависая над головами прохожих и укрывая мощеную дорогу в густую, спасительную тень. Вдоль длинного навеса, подпираемого кривыми столбами, выстроились двухколесные коляски и замерли кони, лениво отмахиваясь хвостами от мух.

Тишину нарушил узнаваемый шаг Ахиллеса. Он вернулся не один — рядом шел человек, совершенно не похожий на яличника, но шагающий той же неповторимой морской походкой человека, привычного больше к неустойчивой палубе под ногами, чем к твёрдой поверхности.

— Познакомься, крестник, это Бектемир, — лаконично представил его Ахиллес.

Бектемир был типичным представителем здешних мест: коренастый, с лицом, дубленым солнцем и ветром, и внимательными, глубоко посаженными глазами. Его борода была подстрижена аккуратно, а дорогое сукно бешмета и добротные сапоги выдавали в нем человека зажиточного, привыкшего и к честному труду на земле, и к жуликоватой торговле в городе. Он посмотрел на Мирского прямо, без тени подобострастия, изучающе, требовательно. Коротко кивнул.

— Друг Ахиллеса — мой друг, — голос его был низким и спокойным. — Заходите в дом.

Они прошли через массивные ворота в скрытый от посторонних глаз мир. Двор Бектемира был прилеплен к скале и устроен в два уровня. Нижний, выложенный камнем, был отдан под хозяйственные нужды, а верхний, куда вела деревянная лестница, соединялся со скальной террасой, где густо плёл свою лозу виноградник. Мирский заметил, что через небольшие калитки дворик переходил в соседский — вся община здесь жила единым, закрытым от чужаков организмом.

Внутри дома было прохладно. Полы устилали безворсовые ковры-килимы