Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

актёрской памяти слова Хемингуэя, и тут же следом — ещё жестче, ещё беспощаднее: «Самая страшная беда — не в том, что тебя сломали, а в том, что ты сам себе не позволил спасти то немногое, что ещё подлежало спасению». Он не знал, откуда в его голове всплывают эти строки, то ли из книг, то ли из бесконечного списка ролей, которыми он был нафарширован по самые уши, но сейчас они звучали как требование сделать выбор между плохим и очень плохим и сделать его немедленно.

Мирский почувствовал, как внутри него поднимается глухая, липкая тоска и ещё хуже — понимание. Знание того, что любое решение после этого будет не выбором, а потерей. В сказках, которые читают детям, герой всегда знает, где добро. В жизни же добро часто стоит на одной чаше с виной, и непонятно, чем получится компенсировать отрицательную массу.

Северский молчал, смотрел выжидательно и внимательно, как человек, который знает цену чужому решению и не торопит его, потому что лучше всяких слов понимает, какого это — метаться между службой и совестью.

— Дэн? — тихо позвал он. — Ты слышишь?

Мирский поднял глаза, медленно сглотнул и вдруг усмехнулся криво, будто сам себя презирал за эту паузу.

— Слышу, — коротко ответил он, наконец-то решив, как будет правильно поступить в этот раз

— Никуда не едем? — осведомился Северский

— Ни в коем случае! — набычился Дэн, — просто… Ты мог бы как-то поговорить с подводниками… Объяснить

Ахиллес сидел неподвижно, положив руку на колено, и только изредка проводил большим пальцем по рукояти кольта, словно проверяя, на месте ли вверенное оружие. Лицо его в тусклом свете казалось суше и жёстче обычного. Он вообще не любил лишних слов, но в этом молчании было что-то решительное и обнадёживающее. Такие люди не обещают многого, зато держатся до конца, и рядом с ними становится легче стоять плечом к плечу, как бы ни было опасно впереди.

— До Инкермана доберёмся быстро, — наконец произнёс Северский. Голос у него был спокойный, деловой, без тени показной бодрости. — А там дальше уже по обстоятельствам.

— Есть логика намерений и логика обстоятельств, — вспомнил Мирский слова из заученной роли, — и логика обстоятельств всегда сильнее логики намерений. (*)

— Толково, — кивнул Северский, — но всё равно, Дэн, ещё раз… Твоя миссия разведка. Приехал, разнюхал, исчез, дальше… Будем думать…

Мирский слушал и молчал. В голове у него, как всегда в такие минуты, всё складывалось в отдельные острые обломки: дорога, станция, поезд, Бахчисарай, человек Ахиллеса, неведомая сеть людей и событий, в которую они сейчас входили наощупь. Ему казалось, что их путь — это не просто перемещение в пространстве, а медленное, неизбежное втягивание в чужую жизнь, где каждый следующий шаг будет уже не выбором, а необходимостью.

Впереди показались первые огни Инкермана. Северский сбавил ход. Машина проехала мимо притихших станционных строений, плавно затормозила. Они вышли. Размяли ноги. Огляделись по сторонам. Мирский, ещё не привыкший к тяжести оружия на себе, ощутил его особенно резко, будто пистолеты и сабля проверяли, насколько он готов нести этот груз.

Станция стояла в полутьме, неровно освещённая несколькими лампами. Платформа была пуста. Где-то далеко, в монастыре, уже стучали молотки, и этот звук, сухой и резкий, пробегал по телу неприятной дрожью.

— Ждём поезда, — тихо сказал Северский. — Скоро будет.

Паровозный гудок разорвал тишину внезапно. Из темноты, сначала как красноватая искра, потом как целая движущаяся масса, вырос поезд. Он подошёл с тяжёлым дыханием, с лязгом, с рывками, и остановился, принеся с собой запах угля, горячего металла и влажного пара. Дверцы вагонов распахнулись одна за другой, и по платформе задвигались смутные фигуры.

Ахиллес первым поднялся на подножку, быстро и уверенно. Мирский последовал за ним, уже привычно поддерживая рукой саблю.

Вагон встретил их специфическим дореволюционным интерьером, в которой было больше терпеливой суровости, чем удобства. Узкий коридор тянулся вдоль вагона, как тёмная щель в старом, тщательно сработанном сундуке. Стены были обиты потемневшим деревом; оно блестело тускло, словно жадничая и не желаю радовать глаз случайным попутчикам.

Лампа под матовыми плафоном, заключённая в железную клетку, была похожа на бледную луну, и её свет не разливался, а тихо просачивался, не столько освещая, сколько обозначая своё собственное присутствие.

В полумраке устало блестели латунные крючки, медные окантовки, стеклянные таблички, потёртые поручни, помнящие тепло множества рук. Всё здесь казалось сработанным не для удобства, а для выносливости: скамьи, обтянутые выцветшим сукном, жестковатые, прямые, а потому жутко неудобные; сетки для багажа, натянутые сверху, точно паутина, узкие зеркала, в которых лица отражались не целиком, а по частям.

В вагоне стоял особый ядрёный дух: навязчиво и резко пахло мокрой шерстью, дорожной пылью, кожей чемоданов, железом, табаком, дешёвым одеколоном и застарелым потом. Этот запах был похож на старинный хоровод сословий, где на одной площадке вальсировали чиновник и мастеровой, барышня и солдат, старуха и рабочий — все равные перед дорогой, но не равные перед жизнью. И вагон, как строгий церемониймейстер, не сближал их, а только заставлял делить одно тесное пространство, где каждому отводилась общая мерка воздуха, света и тишины.

— Прости, крестник, первого класса в этом поезде нет, — прошептал на ухо Мирскому Ахиллес, глядя как Дэн отчаянно морщится, втягивая носом воздух.

Колёса внизу отбивали ритм, похожий на глухое сердцебиение огромного механического существа, и весь поезд казался не просто средством передвижения, а длинным, вытянутым во времени организмом, в котором чужие люди на короткое мгновение становились частями одного целого.

И в этой тесноте, среди чужих лиц и скрипучих сидений, Мирский вдруг остро ощутил: теперь началась не дорога в Бахчисарй, а совсем другая жизнь, где всё будет зависеть от того, как он сумеет соответствовать тому крутому сценическому образу, той роли, которую он примерял на себя, как премиальную, крайне выгодную и сулившую гигантский карьерный скачок.

— Ты всё время камлал на полное погружение в роль, ты его получил, — усмехнулся Даниил, устраиваясь поудобнее на скамейке, изготовленной по принципу «Квадратиш-практиш-гуд».

* * *

Порт-Артур, 1903. Кап-2 из 2025-го — в теле лейтенанта «Полтавы». Он знает всю войну наперёд, но знать не значит мочь. Морской попаданец без роялей: https://author.today/work/607619

Глава 24

Бахчисарай

Отфыркиваясь комками вязкого, густого тумана, поезд замер у перрона Бахчисарайской станции, когда стрелки часов приближались к