Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова

– Эй, не маячь тут, – Хаято окликнул его, – я хочу повидать сэмпая.

– Не пущу, – заявил Киёхико.

– Еще как пустишь. – Кулаки чесались съездить уже наконец по круглой прыщавой физиономии «соученика». Если он прибегнет к ки, Хаято в стороне не останется.

Однако Киёхико этого не сделал, Хаято с удивлением обнаружил, что его средоточие ки холодно. У него нет дара. Он не оммёдзи. Он… Что он делает на горе? Почему никто раньше этого не заметил?!

Хаято рванул вперед, грубо оттолкнул Киёхико и под его жалобы подошедшему учителю вошел в комнату. Рюичи лежал на постели, до пояса укрытый одеялом. От жаровни в углу исходило тепло, напольные светильники с двух сторон освещали неподвижное тело. Рюичи и правда будто спал, расслабленный и умиротворенный. Хаято и сам не знал, что ожидал увидеть, поэтому смущенно замер.

– Рюичи-сэмпай? – позвал он. – Хоть ты можешь объяснить, что происходит? Как же ты не вовремя заснул…

Он подошел ближе и опустился на колени. Руки Рюичи были сложены поверх одеяла, и Хаято захотелось коснуться их, чтобы убедиться, что сэмпай все еще жив.

– Стой! – завопил Киёхико. – Не прикасайся, мальчишка!

Хаято как молнией поразило. Он схватил Рюичи за руку и крепко зажмурился. В тот же миг плечо сжали пальцы Киёхико, Хаято ощутил его близость чуждой, инородной. Хотел стряхнуть, но только отпустил руку Рюичи, как тот открыл глаза.

– Рюичи-сэмпай?

– Рюичи-кун? – вторил ему учитель.

Рюичи сел, моргнул – и закричал.

Казалось, этот вопль исходит из самых глубин его души, громкий, отчаянный, наполненный страхом и болью. Хаято отшатнулся и упал к ногам Куматани Акиры, а тот замер, не зная, что делать. Когда все стихло, Рюичи выдохнул и, будто ничего и не было, сказал:

– Ну наконец-то.

Хаято успел позабыть звучание его голоса, возможно, поэтому показалось, что с ним что-то не так.

– Рюичи? – ошеломленно спросил учитель.

– Ты не узнал меня? – Рюичи перевел на него взгляд. – Это же я, Рюноске. Твой друг Сугисаки Рюноске.

Хаято схватился бы за голову, не упирайся он руками в пол. Какой еще Рюноске? Откуда? Он поднялся на ноги и оглянулся.

– Учитель? Вы понимаете, о чем он говорит?

Что он вообще снова говорит, можно было и не уточнять.

– Не помню, чтобы обращался к тебе, мальчишка, – перебил «Рюноске». – Акира. Акира, почему ты молчишь?

На учителе не было лица. Хаято заметил, что Киёхико куда-то подевался. Пока двое смотрели друг на друга, он спросил:

– А где Сога Киёхико? Он только что был здесь.

– Кто? – Куматани отмер и недоуменно нахмурился. – На горе нет никого с таким именем.

– Да вы издеваетесь?! – воскликнул Хаято.

– Как ты разговариваешь с учителем? Тебя не учили почтению? – повысил голос Рюноске. Хаято уже не сомневался, что он действительно непонятным образом появился в теле Рюичи. Сэмпай не позволял себе быть грубым ни с кем.

– Мне надо выйти, – наконец решил Куматани.

– Стой! Акира, подожди! – Рюноске тут же растерял всю спесь и потянулся к нему, но слабое тело подвело, и он распластался на полу перед Хаято. – Не покидай меня снова!

Очевидно, этим двоим надо было поговорить, и только Хаято мог сейчас помочь им разобраться. Может, заодно станет понятно, как они с Ишинори с этим связаны. Однако чем дольше Хаято медлил с погоней, тем дальше уходил Ишинори. «Между вам особая связь, и речь даже не о магии. Прислушайся к себе, и ты увидишь верный путь». Оставалось только верить и пытаться поступать разумно, а не на эмоциях.

А это была почти непосильная задача.

Глава 31. Проклятый одержимостью

Чуть позже, когда с Хаято сняли цепи, а Рюноске (непривычно было обращаться так к Рюичи) сменил одежду и перекусил тем, что нашел, все собрались в доме учителя. Некому было заняться чаем, и на столике между ними лежали лишь старые письма. Куматани Акира волновался и не мог этого скрыть, Рюноске выглядел не менее беспокойно. Оставаясь внешне старшим учеником по имени Рюичи, в жестах и мимике он изменился, напоминая надменного аристократа из прошлого. Хаято, хоть и повзрослел с тех пор и обрел невероятный опыт множества жизней, снова ощутил себя рядом с ним бесполезным деревенским сиротой. Гадкое чувство.

– Объясни, почему ты в теле Рюичи, – решил Хаято положить начало разговору. – И куда пропал Сога Киёхико?

– Оба этих человека – это я, – загадочно ответил Рюноске. Даже в роли допрашиваемого он держался с достоинством столичного оммёдзи. – Две стороны моей души: спокойствие и опыт в одном теле и… не самые мои лучшие черты в другом. Этот Рюичи – не тот, кого вы прежде знали, как и все вокруг вас. Окружающий вас мир – лишь отражение настоящего, и его создал я.

– Подожди-ка, – остановил Хаято. – Мы живем типа как… в иллюзии? Типа «Матрицы»? – Он помотал головой. – Нет, забудьте про «Матрицу».

– Если ты о том, что все вам лишь грезится, то нет. Горы, леса, люди – все реально. Но создано из ткани мира истинного, первичного, где Акира подобрал троих детей, один из которых принес с собой погибель, и отголосков пережитого в прошлом и будущем.

– Ишинори невиновен! – вскипел Хаято.

– Ты так в этом уверен? Попробуй задуматься, глупый мальчишка, может, вспомнишь чего.

Куматани тихо кашлянул, привлекая внимание.

– Боюсь, я все еще не понимаю, – признался он. – Кто такой Сугисаки Рюноске и о какой погибели речь?

Ответы на эти вопросы были одновременно простыми и нет. Рюноске помолчал немного, собираясь с мыслями, и заговорил:

– Меня зовут Рюноске из благородного рода Сугисаки из Хейан-кё. Мы с тобой были дружны с ранних лет, вместе постигали тайны оммёдо и вместе мечтали о том, какое великое и славное будущее нас ждет. Мне казалось, я знаю все о тебе, Акира, что мы мыслим одинаково и видим одну цель на двоих. Но позже я понял, как ошибался. С чего-то вдруг ты решил, будто бы служба в Оммё-рё унижает само понятие оммёдо, и сбежал из столицы в эту невыразимую глушь.

– Ты не прав, кем бы ты ни был, – поспешно возразил Куматани. – Дело не в унизительности службы в Департаменте как таковой, а в том, что ценность оммёдзи стала выражаться исключительно в его статусе и приближенности к императорскому двору. Мы все дальше и дальше отходим от народа, который призваны защищать. Погрязли в светских церемониях, зависти и жадности. Я просто не хотел, чтобы мои знания зачахли, задавленные ими.

– Выходит, я и правда