Высота памяти 1 - Роман Тард

Отмены не пришло.

* * *

Утром пятого у нас было пять готовых Як из девяти.

Один вернулся из боя без Дёмина и всё ещё стоял с красной надписью Гаврюшина. У второго снимали повреждённую плоскость. Два, включая мой, прошли ночной осмотр и ждали подписей. До полной исправности не хватало четырёх машин.

К полудню допустили шестой. На следующее утро — седьмой. Восьмого в журнале появилось восемь готовых и одна машина в ремонте. Рядом с каждой цифрой стояла фамилия техника и время осмотра.

Восьмой стала машина Дёмина. Гаврюшин трижды гонял мотор, потом выпустил на руление без оружия и только после подписи инженера зачеркнул своё красное «не допущен». Як передали ведомому третьей пары: его собственный стоял без плоскости. На борту не меняли номер и не произносили имени прежнего лётчика. Старшина принёс парашют, новый пилот подогнал ремни и вечером сделал один круг над площадкой.

Исправная машина закрыла одну строку ремонта. Пустое место в строю осталось.

Работа карточки кончалась на подписи. Она не позволяла одной смене принять чужую недоделку за готовность, а другой — греть машину по памяти, не зная, что с ней делали ночью. Дальше требовались люди, бензин, лампы и детали, которых снова не хватало.

Мороз пятого и шестого держался за двадцать. Чехлы на капотах дубели, масло на одной машине разжижали бензином, другую выводили на запуск после внешнего подогрева. Лунин не разрешал переносить отметку с соседней карточки, даже если два Яка стояли рядом и выглядели одинаково.

— У этого вчера давление запаздывало, — говорил он. — У того не запаздывало. Вот и всё сходство.

Мы жили коротким днём. С рассветом уходила первая пара, следом следующая. Садились, заправлялись, пополняли боекомплект, ели горячую кашу у стоянки и снова лезли в кабины. К темноте пальцы не сгибались, имена путались, а в журнале оставались вылеты и подписи.

Гришин двоих снял с вечерней смены не за проступок. Один на рулении пропустил флажок. Второй назвал номер соседней машины вместо своей.

— Четыре часа спать, — приказал Гришин. — Потом ко мне. Если назовёшь свой самолёт с первой попытки — верну.

Дежурная пара поднялась по ракете за четыре минуты. Я засёк не норматив и не рекорд — промежуток от зелёной вспышки до отрыва второго самолёта. В июне на нашей же стоянке уходило десять: бежали через чужие машины, искали парашют, спорили, кто рулит первым. Теперь место каждого лежало на земле вбитым колышком, а очерёдность запуска не менялась от того, кто громче крикнул.

На шестой минуте дежурные уже набирали высоту над площадкой. На пятой летом ещё могли стоять у капониров.

Я записал обе цифры и не стал выводить из них закон. Один подъём мог получиться удачным. Поэтому на следующий день Лунин велел повторить хронометраж, а Гришин — писать причину каждой задержки. Второй раз вышло пять минут: мотор правого Яка не сразу принял газ. Причина осталась в строке, а не исчезла ради красивого среднего.

Ерохин входил в постоянную пару не с пустого места. Он уже видел бой, уже спасал ведущего дальней очередью и уже вывел повреждённого к площадке. Новым было другое: теперь за правый верхний сектор отвечал он, и ошибка в нём доставалась нам обоим.

Шестого сверху подошли два «мессера». Я заметил блеск одного, когда они уже начали перекладываться для атаки. Ерохин увидел раньше. Его Як на миг лёг правой плоскостью к горизонту и выровнялся — наш условный знак опасности в верхнем секторе. Я не услышал его голоса и не должен был.

Мы пошли вниз вместе, не растягивая пару. Немцы проследили, как мы набираем скорость, и остались наверху. Ни одной очереди. Через минуту они ушли к западу.

После посадки Ерохин на разборе сказал:

— Увидел два блика. Решил, что пара. Высоту не определил.

Не «спас ведущего». Не «сорвал атаку». Два блика, сигнал, совместный выход. Книга Дёмина лежала у него на койке не зря.

За четыре дня, с пятого по восьмое, эскадрилья сделала пятьдесят семь самолёто-вылетов. Один Як получил пробоины от зенитного огня и вернулся. Лётчиков за эти четыре дня не потеряли.

В полях у суммы Гришин написал: «Четверо суток. Только данные эскадрильи». Время каждого взлёта и посадки можно было проверить.

Гришин проверил. Взял журнал, сверил три случайных вылета с расходом горючего и потребовал показать два листа осмотра. На одном время не совпало на двадцать минут: оружейник закончил раньше, чем моторист, а писарь поставил общую отметку по первой подписи.

— Исправить, — сказал Гришин. — И пятьдесят семь не трогать. Если строка врёт в малом, мне и сумма не нужна.

Писарь переписал время. Гришин поставил под исправлением подпись.

* * *

Восьмого мы держали воздух над дорогами у Крюкова.

На рассвете посёлок ещё стрелял. Дым стоял между крышами и лесом, по нему нельзя было понять, где наши, где немец. Гришин запретил снижаться без вызова с земли: прикрытие не должно было добавить своих пуль в чужую мешанину.

Пехота шла к Крюкову короткими перебежками. На дороге ждали тягачи и повозки. Мы ходили над ними парами, сменяясь через сорок минут. Внизу всё двигалось рывками: цепь вставала, орудие снималось с передка, санитарная полуторка сдавала в колею, потом разом подавались вперёд на сто шагов.

К полудню дым сместился к западной окраине. Оттуда по шоссе пошла немецкая колонна: грузовики, две пушки, несколько крытых кузовов. Машины держали интервалы, расчёты били вверх с остановок.

Первый чёрный разрыв лёг ниже. Второй поднялся до нашей высоты и отстал. Мы прибавили скорость и продолжили коробочку над своей дорогой.

Меня тянуло пройти по колонне. Она была видна, плотна и уходила на запад. За полгода таких целей мы видели десятки, только обычно они шли в другую сторону. Но задача на планшете была прежней: не дать ударить по наступающим.

Ерохин держал правый сектор.

Немецкая пара появилась после полудня, выше нас на тысячу метров. Один сделал полукруг, проверяя, потянусь ли я за ним. Второй остался над дорогой.

Если полезть к ведущему, второй немец получал дорогу и людей на ней. Я довернул вниз, оставляя паре высоту.

Ерохин не повторил мой поворот слепо. Сначала показал крылом вторую машину, потом занял место. Значит, видел обоих.

Пара сверху прошла один раз. Ведомый не отстал. Немцы не стали менять высоту на очередь снизу вверх