Рубеж - Инди Видум

Поэтому я решил переместиться в Святославск и договориться о занятиях с Обручевым, поскольку Захарьин говорил, что тот частной практики не чурается. Временное затишье долго не продлится, не стоило пренебрегать возможностью.

Валерона с собой я захватил, чтобы он пообщался с Хикари и доложил, как у нее дела с рассеиванием нехорошей энергии. В Святославске я отозвал Птоса, который всё так же настаивал на этом, пересел на автомобиль и отправился в университет.

Занятия уже шли, но я на них и не собирался, пошел сразу в кабинет Обручева, который оказался уже на месте, хотя занятия ему вести еще нескоро, но он пользовался возможностью собирать артефакты в прекрасно оборудованном месте. Я поздоровался и изложил просьбу.

— Пятьдесят рублей в час, Петр Аркадьевич, — без экивоков сразу сказал он.

— Признаться, удивили ценой, Афанасий Никитич. Я слышал другую.

Расценок конкретно Обручева я не слышал ни от кого, но был в курсе расценок на обучение в принципе.

— Вам же простые действия объяснять не надо, Петр Аркадьевич, а для непростых требуются дорогие ингредиенты, пусть в небольшом количестве, — пояснил он. — Да и не так вам нужно будет много этих дополнительных занятий. Максимум десять, чтобы понять основные приемы. Я ваш уровень знаю, как артефактора, — проблем с обучением не должно возникнуть.

Я хотел было предложить в оплату ингредиенты — вчера добыл кучу рогов бобреней, но решил сначала пройти хоть одно занятие с Обручевым, чтобы понять, стоит ли оно вообще того.

Однозначно стоило. Обручев на занятиях в группе отмечал для себя сильные и слабые стороны студентов и проходился именно по моим слабым сторонам, указывая, что и как надо сделать, чтобы подтянуть. Показывал приемы, которые мне не попадались ни в одном учебнике или справочнике. В результате я просидел с ним два часа и ничуть не пожалел о потраченной сотне рублей. Просидел бы и дольше, но у Обручева были уже занятия с группой, и он не мог мне больше уделить внимания. На прощанье он мне посоветовал учебник с артефакторными приемами. Учебник был довольно редким, удалось его купить только в специализированном букинистическом отделе магазинчика, занимавшегося продажей ингредиентов и инструментов для артефакторов.

На обратном пути я заехал в кондитерскую, чтобы порадовать дам в Камнеграде и, разумеется, Валерона. Запас конфет для него уже давно закончился. Запас сгущенки тоже грозил подойти к концу. Нужно будет Николая Степановича озадачить покупкой, а я заберу завтра, когда приеду на следующее занятие, которое я решил оплатить уже ингредиентами, если Обручев согласится.

В особняк я собирался зайти ненадолго, переговорить с Николаем Степановичем — и отбыть в Камнеград. Но Николай Степанович меня озадачил кучей корреспонденции, часть из которой рекомендовал разобрать сразу.

— Петр Аркадьевич, в письмах наверняка будут просьбы об аудиенции, — уверенно сказал он. — Об освобождении от зоны еще одного княжества сообщили газеты еще вчера, как и про то, что князь там нынче не Заварзин, а Беляев. О том, что он является вашим отчимом, написали все, так что ни у кого теперь не осталось сомнений, кто именно стоит за восстановлением реликвий.

— Сомнений и раньше не было, — ответил я. — Императору я сам сказал прямо, а скверники и без того знали.

— Но официально-то сказано не было, Петр Аркадьевич.

— Официально не сказано и сейчас, Николай Степанович, — напомнил я. — Только на уровне предположений. Ладно, просмотрю я корреспонденцию, а вы тогда распорядитесь купить пару ящиков сгущенки…

— Ты недооцениваешь мою мощь, — озабоченно тявкнул проявившийся Валерон. — Мне же не просто так, а для развития.

— Для развития я тебе купил шоколадных конфет.

— Конфеты — это правильно, — обрадовался он. — Но ящиков можно и побольше. Чтобы тебе лишний раз не думать о ерунде. К тому же чем больше покупаешь — тем больше скидка. Деньги же нам нелишние? Нужно экономить.

На мой взгляд, экономия получится сомнительной, потому что Валерон будет знать о запасе сгущенки и стремиться всеми силами его истощить побыстрее. Но сгущенка ему не вредила, хотя я и не был уверен, что шла на пользу, так что я дал добро на десять ящиков. И судя по огорченной морде Валерона, он уже пожалел, что попросил так мало. Тем не менее клянчить что-то дополнительно он не стал, а с трагическим выражением морды улегся в корзинку в кабинете. «Жизнь — тлен, когда в неё не хватает сгущенки» — именно это он изображал своей позой.

Но я больше уделял внимания письмам, чем страданиям помощника, тем более что страдания эти были не серьезные, а призванные выклянчить у меня дополнительные вкусняшки.

Почти все письма были от людей, фамилии которых я если и слышал раньше, то лишь в связи с отчимом. Во всех этих письмах было завуалированное обещание огромных денег, и я понимал причину этого: каждому хотелось встать на один уровень с Беляевым. Но не каждому это будет суждено. Такие письма безжалостно рвались и отправлялись в корзину. Отвечать на такие предложения я считал ниже своего княжеского достоинства.

Было пара писем от князей, в том числе от Дорогова. От письма последнего веяло таким отчаянием, что я не выдержал и написал, что могу принять его в течение ближайших трех часов или же завтра ориентировочно в то же время. Письмо я отправил с курьером и приготовился ждать визита.

Но первым пришел один из тех, чье письмо я отправил в корзину, несмотря на то, что мы с ним были уже знакомы. Семен Антонович Сережечкин, представитель Союза предпринимателей, следивший на гонке, чтобы с моей стороны не было нарушений. Или чтобы нарушения противника не затрагивали меня. Расстались мы почти дружески, и сейчас я не видел ни одной причины, чтобы не принять давнего знакомого.

— Петр Аркадьевич, признаться, я рассчитывал на быстрый ответ от вас, — начал Сережечкин чуть ли не с обвинений сразу после обмена приветствиями. — Ведь мы столько испытали вместе.

— Признаться, я уже столько испытал по отдельности, что эпизод с гонками уже смазался в моей памяти, Семен Антонович.

Я и вспомнил его имя и отчество только потому, что при появлении в моем доме он сначала передал мне свою визитку с просьбой встретиться.

— И всё же мы не чужие люди, Петр Аркадьевич, — уверенно сказал он, ничуть