"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

— Отказаться — трусость, — прорычал Петр, скомкав дубликат приглашения. Его кулак размером с небольшую дыню превратил гербовую бумагу в жалкий комок. — Значит, признать их правоту. Я поеду. И ты, генерал, поедешь со мной. Пусть послушают, что мы думаем об их «гуманности».

Спорить было бесполезно. Он уже закусил удила. Что ж, раз зовут на сцену — придется играть.

А они реально подготовили судилище. И публику подготовили.

Центральная площадь Гааги смердела. Едва мы сошли с карет, в ноздри ударил удушливый коктейль из немытых тел, пива и гнилой рыбы. Набившиеся, как сельди в бочку, тысячи людей молчали — эдакое выжидающее безмолвие бойни перед тем, как быку перережут горло. Нас провожали тяжелые, маслянистые взгляды. Их ненависть буквально липла к коже. На высоком помосте уже расселся весь дипломатический корпус, нам же отвели две убогие скамьи сбоку. Как места для прокаженных.

Представление началось, едва мы сели. На помост выскочил местный пастор, худой, как скелет, обтянутый кожей, с горящими черным, нездоровым огнем глазами. Он выл, изрыгая проклятия. Его палец, похожий на сухой сучок, тыкал в нашу сторону, и толпа отвечала ему глухим, утробным поддакиванием. «Антихристы», «дьявольские колесницы», «еретики-схизматики» — стандартный набор.

Следом вышел седой, респектабельный профессор из Вены. Этот бил иначе — по мозгам. Два ассистента развернули за его спиной огромные, в рост человека, цветные плакаты. С них на нас смотрела смерть в разрезе. Такие я видел в анатомических атласах будущего: обугленные, сморщенные легкие; кожа, покрытая лопающимися волдырями; глаза, выжженные изнутри.

— Вот, господа, — его спокойный, бесцветный голос от этого звучал еще страшнее, — последствия применения нового оружия, которое московиты именуют «Благовонием». Это яд труса. Оно не убивает — оно сжигает изнутри, превращая человека в страдающий кусок мяса.

Толпа завороженно смотрела на картинки. Петр сидел как каменное изваяние, но на его виске судорожно забилась жилка. Одно дело — слухи, и совсем другое — вот такие, якобы научные, доказательства, представленные на суд всей Европы.

Но главный номер этого цирка уродов был еще впереди. Когда профессор, закончив свою леденящую кровь лекцию, сошел с помоста, на его место, поддерживаемый под руки, поднялся человек в изодранном австрийском мундире, с лицом, замотанным грязными тряпками, и рукой на перевязи.

— Капитан фон Штраубе, — объявил распорядитель, по толпе пронесся сочувственный стон. — Единственный выживший…

Ушаков удивленно выгнул бровь посматривая на этого человека. Мы с ним переглянулись взглядами. «Фон Штраубе» говорил тихо, с хрипом, часто останавливаясь. Рассказывал про желтый дым, про то, как его люди падали, захлебываясь кровью. А потом, в наступившей тишине, медленно, театрально, сорвал с лица повязки.

Толпа ахнула. Рядом коротко, по-птичьи, взвизгнула какая-то дама и осела на руки своему кавалеру. Одна сторона лица «капитана» — сплошная багровая маска из рубцов и свежей, сочащейся плоти. Искусная работа гримера. Подставив свое уродство тысячам глаз, он молчал. А ведь талантлив, актерище. Если бы просто взяли бы урода вместо него — это не так подействовало. А этот тип умело «играл» голосом, интонациями.

Ложь. Дьявольски хорошо поставленная, но все же ложь. Однако она работала. Кольцо ненависти сжималось. Толпа уже рычала. Послы в первом ряду демонстративно отворачивались, якобы не в силах вытерпеть этот ужас. Английский посол, Роберт Харли, с непроницаемым лицом что-то чиркал в своем блокноте. Французский маркиз де Торси смотрел на меня с выражением сочувствия, какое бывает на лице у человека, разглядывающего раздавленную на дороге крысу.

Нас заклеймили, уничтожили. Превратили в чудовищ, с которыми не может быть никаких переговоров. Взгляд на Петра — и все внутри похолодело. Вцепившись в подлокотники так, что дерево затрещало, он сидел с землисто-серым лицом. Еще секунда — и он взорвется. Вскочит, заорет, бросится на этих ряженых. И тогда ловушка сработает.

Нужно было немедленно что-то предпринять.

На виске Государя забилась жилка. Медленно, с неумолимостью левиафана, поднимающегося из глубин, он начал подниматься. Все. Сейчас он сорвется. И тогда — конец. Кровь, бойня, и мы окончательно превратимся в тех самых чудовищ, которыми нас здесь выставили.

— Государь! План! У меня есть план! — прошипел я ему на ухо, вцепившись в рукав мундира.

Он обернулся. В глазах — замутненная ярость берсерка.

— Какой еще план, Смирнов⁈ — прорычал он. — План один — рвать!

— Нет! — выпалил я, лихорадочно пытаясь опередить взрыв. — Комиссия! Суд по их же законам! Деньги против лжи, присяга против клеветы!

Он нахмурился. Своей звериной интуицией он мгновенно оценил красоту этой затеи. На его губах дрогнула злая усмешка.

Не говоря ни слова, он оттолкнул мою руку и сделал шаг вперед. Исполинская фигура в темно-зеленом мундире заслонила собой солнце. Петр просто поднял руку. И площадь, загипнотизированная этим властным жестом, стала затихать. Шум спадал волнами, от первых рядов к задним, пока напряженное, выжидающее молчание не поглотило все.

— Я, Петр, Император Всероссийский, — его голос без всякого усилия накрыл площадь, заставив умолкнуть даже шепот на галёрках. Остерман, стоявший чуть позади, громко забормотал, переводя на немецкий. — Слышал речи скорбные. Видел слезы. И сердце мое полно гнева. Не на вас, — он обвел взглядом толпу, — а на тех, кто посмел сотворить такое злодеяние именем моим!

Сделав паузу, он возвысил голос, и тот загремел:

— Посему, здесь и сейчас я учреждаю Чрезвычайную комиссию! Для расследования этих чудовищных преступлений!

По рядам дипломатов пронесся недоуменный шепот. Харли, сидевший с видом триумфатора, чуть подался вперед, его брови сошлись на переносице.

— Мы живем в просвещенном веке! — гремел Петр, и в его голосе уже слышался азарт. — И судить будем по закону! Призываю всех пострадавших и свидетелей! Явитесь! Дайте показания под присягой! Именем Господа нашего!

Он повернулся и посмотрел прямо на «капитана фон Штраубе», который инстинктивно вжал голову в плечи.

— Каждому, чья правда подтвердится, казна моя выплатит тысячу золотых червонцев!

По толпе пронесся вздох. Тысяча золотых. Целое состояние. Слово «деньги» подействовало отрезвляюще. Ненависть в глазах людей сменилась жадным блеском.

— Однако! — Петр поднял палец, и его голос стал ледяным. — Лжесвидетельство и оскорбление моей чести — есть преступление против Бога и короны! Любой, кто будет уличен во лжи, будет осужден по русским законам и повешен! Здесь! На этой площади!

Да! Обожаю такие моменты, когда Петр Великий подтверждает свое величие.

Тишина. Мертвая. Абсолютная.

Он наполнил весь этот фарс своей