Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

– Слишком долго мы делали вид, что не видим гниющих язв нашего общества. – Глубокий, низкий голос воина проникал в самую душу. – Воображая себя героями-первопроходцами, которыми уже давно перестали быть. И пока мы презирали земных деградантов, не заметили, как сами во многом уподобились им.

На этом месте дядя Никифор почему-то многозначительно посмотрел на дядю Крикса, но тот продолжил молча чистить свой автомат, и так тщательно, будто весь смысл мира заключался в этом.

– Поражение показало, какими слабыми мы стали, – добавил воин. – Какими уязвимыми. Обнажило гнилой каркас за ярким фасадом самовлюбленной пропаганды. Дело ведь не только в той твари на зеркальном звездолете. Как мы размякли, как стали небрежны, что умудрились прозевать мятеж, зреющий на самой Земле у нас под носом! Все это враз оказалось достоянием общественности. Включая позорную тайную войну между флотскими и «троллями». И всем пришлось крепко задуматься о том, как мы дошли до жизни такой и что необходимо изменить, чтобы не было стыдно перед предками. И перед потомками. Чтобы они вообще были, потомки. Во многих колониях началась масштабная работа по оздоровлению общества. Не знаю, надолго ли нас хватит, но урок от поражения пошел всем впрок. Горький, да правильный…

Я пишу это по памяти. Возможно, дядя Никифор выбирал немного другие слова, но, думаю, смысл передан верно. Не знаю, что еще будет интересно родителям?

Надеюсь, если мы встретимся – ладно, когда мы встретимся, – папа и мама тоже расскажут о том, что с ними было после их последней встречи с тетей Надей. Пока же остается лишь гадать. Но тот факт, что мы сегодня не живем в галактике, выстроенной по чертежам Хозяев, и не склоняем головы перед ними, свидетельствует о том, что Элпидофторос не смог достичь своей цели. Видимо, где-то там, в складках искаженного времени или в гуще иных реальностей, папа с мамой нашли-таки возможность сорвать его жуткий план. Нашли способ уронить песчинку, что изменила течение всей реки. Их тихая, личная война, ради которой им пришлось бросить меня, завершилась победой.

Запишу еще кое-что из раннего детства. Пока я была младенцем, жила в каюте тети Нади. Она даже кормила меня своим молоком. Оно осталось у нее после кого-то из старших братьев или сестер Сережи, я уже не помню. Так я и росла: единственный человеческий детеныш, выкормленный неккаркой.

Тогда мне все казалось правильным. Я думала, что у всех детей такая мама – четырехглазая, с кожей цвета ночного океана, от которой пахнет свежей глиной и терпкими инопланетными плодами.

Да, поначалу я воспринимала тетю Надю как маму. Хотя у нее над койкой всегда висела фотография моих настоящих родителей, и, когда я училась говорить слово «мама», она подносила меня к ней и показывала на красивую белую женщину с янтарного цвета глазами.

– Вот мама!

Но до меня это не сразу дошло. Я считала себя неккаркой, а свою белую кожу и волосы какой-то личиночной стадией, временной неловкостью, которую природа вот-вот исправит.

– Когда я стану такой, как ты? – спрашивала я тетю Надю, касаясь рукой ее прохладной синей щеки.

– Никогда, – отвечала она и, взяв меня на руки, подносила к фотографии родителей. – Когда ты вырастешь, то станешь такой же красивой, как она. Твоя настоящая мама.

Так я осознала реальность. А тетя Надя поняла, что одной фотографии недостаточно, и стала показывать мне видео с моими родителями. Много видео. Устроила первый звонок и разговор с бабушкой и тетей Катей. Это помогло мне совершить болезненную пересборку самой себя. Принять свое человеческое естество.

Да, еще у меня должны быть где-то бабушка и дедушка с маминой стороны, но я с ними никогда не говорила, потому что у тети Нади не было их номера для связи. В папином планшете хранились контакты только его родственников.

Когда мне исполнилось три или четыре годика, тетя Надя сообщила, что я уже достаточно взрослая, чтобы получить свою комнату. Ею стала бывшая каюта отца. Здесь пахло пылью и холодным металлом. В шкафу по-прежнему хранилась его одежда, а над столиком висело фото моей мамы и две иконы. Одна из них, как я потом узнала, принадлежала какому-то бандиту по имени Далмат.

В этой каюте все было чужим, пропитанным не моей историей. Поначалу было страшно оставаться здесь одной. Особенно ночью. Мне чудилось, что из темноты на меня смотрит нечто злое и безмолвное. Я включала ночник над кроватью – и оно отползало, пряталось в тенях. Но я знала: стоит мне отвернуться или сомкнуть веки, как оно выползет вновь… Оно только и ждет, когда я закрою глаза.

Я побежала к тете Наде и рассказала об этом, ища спасения в привычном запахе ее каюты, в мерном звуке тетиного дыхания.

– Победи свой страх, – с нажимом говорила она. – Космос для смелых! Дочь Сергея и Лиры Светловых не может быть трусихой. И бояться каких-то монстров, прячущихся в темноте. Если они прячутся, значит, сами боятся! Самое страшное зло – это то, которое не прячется. Но твои папа и мама даже таких монстров одолевали!

– А они были маленькими тогда? – спрашивала я, надеясь найти хоть какую-то точку опоры.

– Нет, – помедлив, отвечала тетя Надя. – Они были взрослыми.

– Но я ведь еще не взрослая!

Мне хотелось снова жить в ее каюте, заснуть тут, прижавшись к ее сильной спине, чувствуя надежную преграду между мной и всей вселенской тьмою.

– Ты не взрослая, но ты уже христианка, – напомнила она. – Отец Варух крестил тебя. Ты веришь в Господа, так ведь?

– Верю.

– Значит, никого не бойся. Потому что Бог всех сильнее.

Я кивнула, после чего была препровождена назад. Но когда дверь отцовской каюты закрылась, отсекая меня от мира живых, страх вернулся – тихий, настырный, пульсирующий в такт работе систем корабля. Тогда я пошла к Герби и излила ему свою тревогу.

– Я посижу рядом с тобой и лично прослежу, чтобы ни один монстр из темноты не потревожил твой сон, – пообещал андроид.

И он делал это на протяжении нескольких лет! Просто сидел рядом с моей кроватью, попутно занимаясь какими-то своими вычислениями, которые должны были привести нас к маме с папой. Андроид читал мне сказки на ночь – его голос, лишенный эмоций, странным образом убаюкивал лучше любого напева. И он спокойно отвечал на мои вопросы, сколь бы много их ни было и как бы глупо они ни звучали…

– Герби, а папа