Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

– Ответ утвердительный. Они обрадуются.

– А может, они не просто обрадуются, а очень обрадуются?

– Ответ утвердительный. Они очень обрадуются.

– А может, они даже не очень обрадуются, а очень-очень обрадуются?

Андроид делал небольшую паузу, будто просчитывая точные масштабы этой радости. И объявлял:

– Ответ утвердительный. Есть серьезные основания полагать, что они очень-очень обрадуются.

– А как ты думаешь, кто больше обрадуется, я или они?

– С большой вероятностью можно предположить, что радость будет распределена между вами равномерно.

И я засыпала, видя неподвижный, но такой успокаивающий силуэт Герби и размышляя о том, какой будет эта равномерно распределенная радость встречи…

Вся Вселенная пребывает в движении, пребывали в постоянном движении и мы. Сколько я себя помню, мы путешествовали от одной планеты к другой. Иногда это были астероиды. Пару раз – заброшенные орбитальные станции, дрейфующие, как саркофаги забытых эпох. План тети Нади был прост: найти муаорро, создать с его помощью ключ, вторым элементом которого она видела себя, а затем проникнуть к хроноаномалии и через нее нырнуть в прошлое, где найти и спасти моих родителей. Выдернуть их из лап судьбы.

Герби допускал, что план может сработать. Но за шестнадцать лет мы не выполнили даже первого пункта.

Это долго. Слишком долго для ребенка, который ждет чуда.

Свой квест тетя Надя и Герби начали с уже обезвреженного Белого Объекта на планете таэдов. Мы там бывали много раз, поскольку именно от генерала Иуэ, который сейчас уже стал новым Верховным Распорядителем, получали кристаллы для привода Алькубьерре и необходимый нам провиант – фактически именно таэды финансировали наши поиски человека, который стал их героем.

И каждый раз мне с гордостью показывали памятник папе. Гигантская фигура из черного камня, голый человек на четвереньках… Лицо было чужим, не папиным, но таэдов это не заботило. Для них важен был жест, символ. Всем на планете и так было понятно, кому установлен этот памятник. Первый и последний в их истории, он был знаком высшего уважения, заимствованной человеческой традицией в честь моего отца.

Дядя Никифор как-то обмолвился, что в Федерации папе тоже поставили памятник. Рядом с памятником его отца, моего дедушки. Там папа одетый и похожий на себя. Маме почему-то не поставили. Эта несправедливость тихо жила во мне маленькой колючей занозой, о которой я долго никому не говорила.

В конце концов я все же спросила тетю Надю. Спросила как-то вдруг, сама удивившись своей настойчивости:

– А почему нигде нет памятника моей маме?

Она повернулась ко мне, и четыре черных, бездонных глаза впились в меня с пронзительной серьезностью.

– Потому что люди и таэды понимают, что это долг, который лежит на нас, неккарцах. А ты молодец, что напомнила о нем!

И она, улыбнувшись, взъерошила мне рукой волосы – редкое проявление ласки, быстрое и нежное, как дуновение ветра, которое отозвалось во мне теплой волной.

В тот же день на «Отчаянном» ненадолго, всего на полчаса, материализовался дядя Иши – тетя Надя вызвала его посредством переместителя. Она очень редко так делала. Они что-то обсудили за закрытой дверью, – как оказалось, мой вопрос. И дядя Иши вызвался создать парную статую моих родителей. Папы и мамы сразу.

Тетя Надя рассказала мне об этом через несколько месяцев, когда мы в очередной раз подлетали к Мириши.

– Он обещал, что статуя будет готова к нашему прилету, – добавила она, перекрикивая шум звездолета, идущего на посадку.

Гул в ушах слился с гулом в груди.

Как обычно, когда мы приземлились в древнем неккарском городе, нас встречали неккарята. Точнее, они встречали тетю Надю. Бежали к ней с криками:

– Мама! Мама прилетела! – И в их голосах звенела безудержная, дикая радость, которую испытываешь при виде чего-то прекрасного и мимолетного.

На Мириши тогда их было пять, шестой – Сережа, еще совсем мягкий, теплый комочек – жил с нами. Четверо неккарят разного возраста толпились вокруг, стараясь прикоснуться к тете Наде, ухватить толику материнского внимания, в то время как самая старшая, Маргарита, стояла поодаль. Высокая, строгая, она сдержанно приветствовала мать кивком. Хотя Маргарита была старше меня всего на год и ей тогда было, получается, девять лет, выглядела она уже почти как взрослая неккарка.

Тетя Надя, окруженная этим живым, шумным облаком детей, уделяла каждому минимум внимания – быстрый, но тщательный осмотр, короткий опрос на русском. Что она при этом хотела или, наоборот, боялась увидеть, я не знала. Но, кажется, осталась довольной.

А в стороне от всей этой ватаги, даже дальше гордой Маргариты, стоял дядя Иши. Скрестив руки на груди, он ждал. Закончив осмотр и опрос детей, тетя Надя направилась к нему, а неккарята, словно спутники, окружили ее, уцепившись за руки – кому-то досталась ладонь, а кому-то запястье матери.

– Ну что, сделал? – спросила она без приветствий, когда подошла.

– Да.

– Показывай.

И он повел нас в ближайший дом. Внутри первый этаж был превращен в один огромный пустой зал, словно гигантская раковина для жемчужины. Пахло каменной пылью. А посередине высилась та самая жемчужина – накрытая белым полотном фигура.

Когда мы сгрудились вокруг нее, дядя Иши медленно, торжественно стянул простыню, и нашим глазам предстала статуя.

У меня перехватило дыхание, едва я увидела это воплощенное в красном камне воспоминание о родителях. Неккарцы не знали реализма – их стихией был орнамент. Но здесь неккарское искусство вступило в диалог с человеческой формой, совершив небольшую уступку реализму через абрис мужской и женской фигур. Их лица являлись геометрической абстракцией, но угол наклона головы отца и характерный жест руки матери были схвачены с узнаваемой точностью. Я помнила их по просмотренным видео… А по всей поверхности статуи струился тончайший узор в неккарском стиле, словно карта далеких миров, которые они когда-то исследовали вместе. Если смотреть долго, узор начинал мерцать, двигаться, и вся скульптура казалась живой! Это было так прекрасно и волшебно!

Какое-то время все молча созерцали этот шедевр. Мне казалось, что другие, как и я, просто не могут подобрать слов, чтобы выразить свое восхищение… А потом раздался голос тети Нади.

– Топтать чужие скульптуры у тебя определенно получается лучше, чем создавать свои, – желчно сказала она. – Это просто убожество.

Я ахнула. Как можно было так говорить о чем-то столь прекрасном? Но в разговор взрослых не вмешивалась, знала, что нельзя. Молчали и обступившие нас неккарята. Только Маргарита еле слышно фыркнула, то ли в согласии с матерью, то ли в пику ей.

– И вовсе не убожество, – упрямо возразил дядя Иши. – Я душу