Дикое поле - Ник Тарасов

Мы врубились в их ряды, как ледокол в льдину.

Янычары, ошеломлённые внезапной контратакой тех, кто должен был уже умолять о пощаде, попятились.

— Навались! — ревел где-то сбоку Бугай.

Я скосил глаза на долю секунды. Мой здоровяк потерял топор. Сломалось топорище или застряло в чьём-то ухе — неважно. В его огромных лапищах был обломок оглобли. Толстый, осклизлый от крови кусок дерева с рваным краем.

Бугай работал им как цепом.

— Х-х-ха! — выдыхал он с каждым ударом.

Оглобля опускалась на головы турок с глухим, чавкающим звуком и с хрустом, как при колке грецкого ореха, от которого мутило даже меня. Шлемы сминались, как консервные банки. Черепа лопались, как переспелые арбузы. Бугай шёл напролом, не замечая скользящих ударов ятаганов по своему телу. Он был воплощением русской былинной силы, беспощадной к врагу.

А с другого фланга кошмар наводил Захар.

Если Бугай был молотом, то Захар был скальпелем. Ржавым, зазубренным скальпелем маньяка.

Его протез-крюк мелькал в воздухе серебристой молнией. Он не просто убивал. Он калечил. Он вспарывал животы, рвал лица, цеплял врагов за ключицы и дёргал на себя, под удар сабли.

Вокруг него образовалась пустота. Турки шарахались от однорукого демона. В их глазах я читал иррациональный ужас. Одно дело — умереть от пули или сабли. Другое — быть выпотрошенным железной клешнёй человека, который смеётся, когда в него тычут ножом.

— Что, не нравится⁈ — визжал Захар, брызгая слюной и кровью. — Идите к папке! Я вас всех обниму!

Враг дрогнул окончательно.

Психология толпа — страшная вещь. Стоит одному показать спину, как десяток последуют за ним. А за десятком побежит сотня.

Янычары, элита османов, «Новое войско», начали пятиться. Шаг назад. Два. Удары стали неуверенными, вялыми. Они больше не хотели нас убить. Они хотели жить.

— Бегут!!! — заорал кто-то охрипшим от натуги голосом. — Гниды бегут!!!

Давка началась у пролома. То самое узкое место, через которое они так бодро влезали внутрь, теперь стало бутылочным горлышком мясорубки.

Они давили друг друга. Они бросали щиты, лестницы, раненых товарищей. Заторы из тел росли мгновенно. Те, кто был сзади, напирали на передних, пытаясь вырваться из этого проклятого двора, где каждый метр земли хотел их крови.

— Огонь!!! — рявкнул фон Визин.

Рейтары, те, у кого в суматохе хватило ума перезарядить пистоли, и наши стрелки ударили в спины.

Никакого рыцарства. Никаких «дуэльных кодексов». Это была утилизация. Мы стреляли в затылки, в спины, в «жепы». Мы выкашивали их, как сорняк.

Я добрался до пролома. Моя сабля от постоянных взмахов казалась уже такой тяжёлой, как могильная плита, или нет… как масса вещества нейтронной звезды размером с напёрсток. Дыхание срывалось на свист, в лёгких словно насыпали битого стекла.

В проломе застрял янычар. Молодой парень, потерявший шапку. Его прижали свои же к острым обломкам брёвен. Он обернулся, увидел меня, надвигающегося на него с окровавленным клинком, и что-то закричал. Про маму, наверное.

Я не слушал.

Удар. Короткий, без замаха.

Он обмяк, освобождая проход.

Мы выдавили их. Как гной из раны. Остатки турецкого корпуса выплеснулись за пределы стен, в предрассветную степь, оставляя за собой шлейф из трупов и брошенного оружия.

— Не преследовать! — скомандовал ротмистр фон Визин, опираясь на свой палаш. Он шатался. Из-под его кирасы текла тёмная струйка. — Сил нет… Далеко не уйдут…

Это было правильное решение. Бежать за ними в степь — самоубийство. Да и у них где-то там были кони. А мы еле стояли на ногах.

Я остановился у края пролома, упёршись лбом в холодное, шершавое бревно. Сабля выпала из разжавшихся пальцев и звякнула о какой-то шлем под ногами.

Руки тряслись. Не мелкой дрожью, а крупной, амплитудной тряской, как у алкоголика с жесточайшего похмелья. Ноги были ватными. Меня повело, и я сполз по стене вниз, прямо в грязь, перемешанную с кровью.

Всё стихло.

Это было самое страшное.

После многочасового рёва, грохота выстрелов, лязга стали и криков умирающих тишина ударила по ушам, как контузия. Она была плотной, физически ощутимой.

Только треск. Сухой, уютный трёск догорающей конюшни. И редкие, слабые стоны тех, кому не повезло умереть сразу.

На востоке небо начало сереть. Рассвет не принёс облегчения. Солнце вставало тусклым, блёклым, словно ему было стыдно освещать то, что мы натворили за эту ночь.

Свет выхватывал из полумрака детали. Гора трупов у крыльца. Тело Ибрагима с открытыми стеклянными глазами. Тело Федьки без головы. Степан, свернувшийся калачиком. И батя… Тихон Петрович лежал там, где я его оставил, спокойный, будто спал, с навсегда застывшим выражением суровой решимости на лице.

Я посмотрел на свои руки. Они были чёрными от запёкшейся чужой крови. Под ногтями — красная кайма. Одежда превратилась в лохмотья.

Живой. Я живой! Я-я-я живо-о-ой!!!

Эта мысль должна была принести радость. Дофамин. Эйфорию победителя.

Но внутри было пусто. Выжженное поле. Чёрная дыра, куда провалились все эмоции. Я чувствовал себя не героем, а выпотрошенной тряпичной куклой.

Рядом тяжело опустился Бугай. Он всё ещё сжимал в руке окровавленный обломок оглобли, словно боялся, что если отпустит, то упыри вернутся. Его лицо было одной сплошной гематомой, нос свернут набок.

Он посмотрел на меня. Попытался улыбнуться разбитыми губами, но получилась жуткая гримаса.

— Семён… — прохрипел он. — Они ушли…

— Ушли, Бугай, — мой голос звучал чужим, скрипучим, как несмазанная телега. — Совсем ушли. Сломались духом.

— Мы их… сделали…

— Сделали.

Я закрыл глаза и прислонился затылком к бревну. Картинки боя всё еще мелькали перед внутренним взором флешбеками. Белла с окровавленным боком… Батя-сотник, насаживающий себя на ятаган…

Цена. Какая же чудовищная цена за этот проект…

Мы выжили. Острог устоял. Предсмертная просьба моего наставника выполнена.

Но это не было похоже на победу. Это было похоже на то, что нас прожевали и выплюнули, потому что мы оказались слишком костистыми и ядовитыми.

— Выжили… — прошептал я в пустоту наступающего утра.

А где-то там лежала раненая Белла. И я молился всем богам этого и того мира, чтобы у Прохора руки росли из плеч, а не из того места, где они были обычно. Потому что если она умрёт… я сожгу этот мир дотла.

Солнце коснулось края степи, освещая сотни тел в белых шапках, устилающих двор и ров. День начинался. Жизнь, вопреки всему, продолжалась.

* * *

Утро не принесло облегчения. Оно принесло разбор последствий.

Солнце, ленивое и бледное, словно ему самому было тошно