Дикое поле - Ник Тарасов

смотреть вниз, выползло из-за горизонта и безжалостно высветило то, что ночь милосердно скрывала тенями. Острога не стало. Был набор дымящихся развалин, огороженный тем, что когда-то называлось частоколом, а теперь больше напоминало гнилые зубы Эдварда Фёрлонга, «мальчишки из Терминатора 2», после долгих лет сидения на мете.

Я шёл по плацу, и мои сапоги хлюпали. Земля напиталась кровью настолько, что перестала её впитывать, превратившись в бурую, чвакающую кашу.

Это был самый страшный утренний обход в моей жизни. Я шёл и считал.

Раз — тело казака в разорванной рубахе, лицо превращено в месиво.

Два — рейтар в помятой кирасе, из спины торчит обломок копья.

Три — наш необстрелянный, совсем мальчишка, сжимает в мертвой руке нож, который он так и не успел пустить в дело.

Каждый третий.

По моим грубым прикидкам, мы потеряли треть личного состава безвозвратно. Ещё примерно треть — раненые, от лёгких царапин до тех, кто отходит в мир иной прямо сейчас, на руках у товарищей. «Лысый десяток», моя гвардия, поредел примерно на наполовину.

Я перешагнул через груду тел янычар. Их никто не считал. Их здесь лежали сотни — белые и серые халаты, переплетённые конечности, остекленевшие глаза, смотрящие в небо с немым вопросом: «За что нам заплатили, если мы не можем это потратить?».

— Семён… — тихий оклик окликнул меня у крыльца избы атамана.

Там, где бой был самым жарким, стоял плотный круг выживших. Казаки стояли молча, опустив головы, сняв шлемы и шапки. Бугай тоже держал в руках свою шапку, комкая её огромными, разбитыми пальцами, по его грязному, залитому чужой кровью лицу текли слёзы, прокладывая светлые дорожки в копоти.

Я подошёл к ним. Круг расступился.

Тихон Петрович лежал на досках настила, которые кто-то заботливо подстелил под него, чтобы тело не лежало в грязи. Ятаган из него уже вытащили. Рана в животе зияла страшным, чёрным провалом, но лицо сотника было спокойным. Даже умиротворённым. Морщины разгладились. Он выглядел так, словно просто прилёг отдохнуть после тяжелой смены.

Вокруг него не было истерики. Не было «бабьего воя». Была суровая, мужская тишина. Тишина сирот, которые вдруг поняли, что теперь они за старших.

Я посмотрел на его руки, сложенные на груди. На мозоли от сабли. На шрамы. Он был фундаментом этого места. А теперь фундамент уничтожен, и вся тяжесть крыши легла на наши плечи.

— Спи, Батя, — прошептал я, чувствуя, как в горле встаёт колючий ком. — Смену сдал.

И в этой тишине скрип дверных петель прозвучал как выстрел.

Глава 19

Скрип… Дверь атаманской избы, та самая, забаррикадированная дверь, которую янычары так и не успели выломать, медленно приоткрылась.

На крыльцо, щурясь от света, выполз Филипп Карлович Орловский-Блюминг.

Контраст был настолько разительным, что меня замутило. Среди крови, кишок, отрубленных голов, гари и смерти стоял человек в чистом, безупречном кафтане. Ни пятнышка. Ни пылинки. Его напомаженные усы были всё так же идеально закручены, а в руке он держал батистовый платок, пропитанный лавандой.

Следом за ним высыпала его личная охрана — Андрей и ещё трое рейтар. Такие же чистенькие, с полными патронташами. Они жались к своему хозяину, пугливо озираясь по сторонам, стараясь не наступить в лужи крови.

Орловский сделал шаг вперёд и замер. Его глаза расширились. Он увидел гору трупов у собственного порога (спасибо Тихону Петровичу и нам, что не пустили их внутрь). Увидел тело Ибрагима, валяющееся в грязи.

Он судорожно прижал платок к носу, закрываясь от запаха бойни. Его лицо позеленело.

— Боже… — донеслось до нас его сдавленное бормотание. — Какая жуть… Какая мерзость… Какая грязь…

Он перевёл взгляд на нас. На «орков», которые стояли по колено в крови. На мою разорванную рубаху, сквозь которую виднелась наспех замотанная рана на спине. На мой чекан в петле, в крови.

В его глазах плескался страх. Но привычка быть начальником взяла своё. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе осанку победителя.

— Победа… — пролепетал он. Голос его дрогнул, сорвался на фальцет, но он откашлялся и попробовал снова, громче. — Мы победили! Слава Богу и Государю! Мы отстояли!

Это прозвучало жалко. Нелепо. Как если бы таракан, переживший ядерный взрыв в бункере, вылез наружу и объявил себя повелителем пустоши.

Сбоку от меня послышалось тяжёлое шарканье.

Ротмистр фон Визин, прихрамывая, подошёл к крыльцу. На нём живого места не было. Голова по самые глаза перевязана грязной тряпкой, пропитанной кровью. Кираса разрублена, под ней тоже обильные красные следы. Он выглядел как оживший мертвец, восставший из ада.

Карл Иванович сплюнул на землю густую, чёрную слюну и медленно поднял взгляд на своего условного начальника. В этом взгляде было столько презрения, что его можно было разливать по бутылкам и продавать как кислоту.

— Это они победили, Филипп Карлович, — глухим, деревянным голосом произнёс ротмистр, кивнув головой в мою сторону и в сторону молчаливых казаков. — А мы… мы лишь помогли им не сдохнуть поголовно. И вам, кстати, тоже.

Орловский дёрнулся, как от пощёчины. Он открыл рот, чтобы поставить наёмника на место, напомнить о чинах и субординации, но осёкся.

Потому что я сделал шаг вперёд.

Я подошёл к крыльцу вплотную. Между нами был метр высоты и пропасть морали.

Орловский посмотрел на меня сверху вниз, но отступил. Шаг назад. Ещё один. Пока не упёрся спиной в своего охранника.

Он увидел мои глаза. Я не знаю, что именно там было. Наверное, та самая тьма, которая заполняет человека, когда он переступает черту, за которой убийство перестаёт быть грехом и становится работой — как у Хитмена. В моих глазах не было ни уважения к чину, ни страха перед властью. Там был только холодный расчёт: сколько секунд мне понадобится, чтобы подняться на эти три ступени и свернуть ему шею.

Он это понял. Его кадык дёрнулся. Платок у носа задрожал в трясущейся руке.

— Десятник… — прошептал он, и голос его сел. — Ты… вы молодцы… я донесу о тебе наверх… государь службу отметит…

Я молчал. Слова были не нужны. Слова обесценились этой ночью.

Во рту скопилась вязкая, солёная жижа — кровь из разбитой губы, гарь, пыль.

Я медленно, демонстративно набрал воздуха в грудь. И смачно, с оттягом, сплюнул прямо под ноги его начищенным сапогам. Бурый плевок шлепнулся на чистое дерево в сантиметре от его носка.

Это был не просто жест. Это была печать.

Я развернулся к нему спиной, не проронив