Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

Поллинария Георгиевна вздохнула еще раз, перекрестила меня и ушла в дом, оставив со своими мыслями. Хан снова переместился ко мне, получил еще кусочек мяса и занялся своим любимым делом.

А я убрал шашку с клеймом волка в свой сундук-хранилище и задумался.

Вполне возможно, именно в этом и есть мое предназначение: собрать шашки, что были у выучеников Алексея Прохорова, пращура моего, и найти для них достойных владельцев. Может, Господь и ведет меня к чему-то важному, чего я пока сам не понимаю. Может, отряд, который Андрей Павлович предлагал мне создать под своим покровительством, — это отражение того самого отряда Алексея, погибшего полтора века назад.

Вопросов пока больше, чем ответов. Но, может быть, когда-нибудь удастся разгадать эти загадки и понять, какая была цель у того умирающего старика в Волынской двадцать первого века, который первый назвал меня Гришкой и оправил в это время столь удивительным образом.

— Ты чего тут расселся, Гриша? — тихо спросил Аслан, подходя со спины и хлопнув меня по плечу.

— Здорово ночевал, джигит? — буркнул я, оборачиваясь. — Выспался?

Аслан зевнул, потер глаза и прищурился.

— Слава Богу… Ты чего в рань такую вскочил-то?

— Так ты храпел всю ночь, как медведь, да локтями толкал, — ухмыльнулся я.

— Да ну тебя! — фыркнул он. — Это ты ворочался, будто снилась тебе дивчина какая.

— Скажешь тоже, — хмыкнул я. — Вот буду я бок о бок с джигитом спать и дивчину представлять, ага.

Аслан махнул рукой, расхохотался:

— Пойдем, баба Поля спрашивала, где ты шастаешь.

— Погоди, Аслан, разговор есть. — Сказал я уже серьезно.

— Выходит, друг мой, что баба Поля последняя осталась в роду Сомовых. Она хоть и носит фамилию Каратаевых, но то по мужу. А еще, Аслан, оказалось, что пращур Поллинарии Георгиевны был выучеником моего пращура Алексея Прохорова. А в тебе как ни крути четверть крови рода Сомовых да течет, и вот я подумал, может быть тебе продолжить род этот славный.

Аслан что-то было хотел сказать, но я поднял руку.

— Подожди, я же не стою на том, а подумать предлагаю тебе. Да, отца ты любил, но ведь по сути дела род Муратовых тебя не принял. По-другому бы братоубийством заниматься твои родственники и не помышляли. И как по мне, так никакого урона чести, что ты возьмешь себе фамилию своей новообретенной бабушки нет. Только лишь дело большое сделаешь, не дашь угаснуть древнему роду казачьему. Не говори мне ничего сейчас, подумай, тебе решение то самому принять надобно и без давления со стороны. А коли так решишь, то подойди сам к бабе Поле для соизволения ее в том спроси. А она сама атаману скажет, и он уже для Гаврилы Трофимыча бумаги нужные выправит. Возможно еще с сыном Иваном им совет держать придется, но это уже их семейные дела.

Я, не дожидаясь ответа друга, поднялся, поправил черкеску, бросил взгляд на Хана, послав ему образ: мол, лети, гуляй в свое удовольствие, пока я занят. Сокол ждать не стал, мы не успели сделать и пары шагов, как он взмыл вверх, набирая высоту.

Уже в сенях запахло чем-то вкусным. В горнице Марья Тихоновна как раз ставила на стол большущий чугунок, из которого валил густой пар.

— Идите-идите, родственнички! — улыбнулась она. — Садитесь, пока каша не остыла.

Мы сели. Все семейство Каратаевых было в сборе. Кашу споро разложили по мискам, сдобрили постным маслицем, и принялись за трапезу. Ложки дружно застучали по краям. Дуняша нет-нет да и бросала на меня любопытные взгляды.

Я отмахнулся мысленно: крутить в Наурской любовь, да еще в свои тринадцать, такое пока точно не в моих планах.

Чай был сегодня не китайский черный, а какой-то местный сбор, по словам бабы Поли, по ее собственному рецепту: от кучи хворей помогает.

— Ну, хлопцы, — сказал Иван, убирая ложку. — Поели? Теперь можно и делами заняться. В правление нам с вами пора. Атаман Савельев велел после завтрака у него быть.

Егор, поправляя бешмет и накидывая черкеску, буркнул:

— Да успеем, батя. Дмитрий Иванович с понятием, знает, что гости у нас с дальней дороги.

— Сказано вовремя — значит, вовремя, — отрезал Иван. — Я, между прочим, слово дал, что без задержек будем. А Каратаевы зря языком не треплют, ты уж запомни это крепко на крепко, сынок.

Я кивнул. Баба Поля, поймав мой взгляд, улыбнулась уголком рта и слегка подмигнула.

Станица уже просыпалась. В Наурской при тесной застройке старой части это чувствовалось особенно. Тут и там хлопали калитки, мычал скот, лаяли собаки. Кто-то вез сено на телеге.

Мы прошли пару дворов и свернули к дому урядника. Курень у Харитона Сидорыча был добротный, и порядок во дворе такой, что сразу видно: хозяйка рукастая да не ленивая. Сам урядник, по рассказам Егора, почти всегда в разъездах.

Штолин уже ждал нас на крыльце, махнул рукой и двинул навстречу, на ходу поправляя черкеску.

— Ну, здравы будьте, гости станицы Наурской, — улыбнулся он. — Иван, Егор, — кивнул Каратаевым.

До станичного правления дошли быстро по широкой улице. У крыльца топтались станичники, что-то бурно обсуждая.

Здание было похоже на Волынское правление: пахло свежей бумагой, чернилами, оружейным маслом и табаком.

Штолин поздоровался с писарем, зашел в отдельную дверь и почти сразу позвал нас.

Атаман Савельев сидел за широким столом у окна. Дмитрий Иванович жилистый, усатый казак лет сорока пяти, с цепким, пронзительным взглядом. От такого сразу чувствуется, что тебя читают насквозь, как открытую книгу, еще до того, как ты рот успел открыть.

— Здорово ночевали, Дмитрий Иванович, — первым поздоровался Иван Каратаев.

— Слава Богу, Иван, — кивнул атаман. — И гости волынские, вам тоже поздорову. Присаживайтесь, в ногах правды нет. Эти хлопцы, стало быть, и есть Прохоров и Муратов из Волынской?

— Доброго здравия, Дмитрий Иванович, — сказал Аслан. — Я Александр Муратов, а это Прохоров Григорий. Прибыли с родней моей познакомиться, что отыскалась вдруг.

Атаман внимательно глянул сначала на него, потом перевел взгляд на меня.

Я достал конверт, запечатанный сургучом, и подал Савельеву. Он ловко поддел печать, раскрыл письмо от нашего атамана Строева и принялся читать, иногда поднимая глаза то на меня, то на Аслана.

— Ну что ж, — сказал он, отложив письмо, — Гаврила Трофимович племянника твоего хвалит,