Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Майор переглянулся с генералом. Тот едва заметно кивнул. Тогда майор подал какой-то знак, и я услышал позади себя шаги. Кто-то подходил, шаркая и тяжело дыша.

Я обернулся, насколько мог, и увидел его.

Фон Штауффенберг. Форма его была разорвана и перепачкана кровью, лицо покрывали синяки и ссадины, губа была рассечена, а один глаз заплыл так, что почти не открывался. Он стоял, опираясь на плечо конвоира, но в осанке его чувствовалась та же надменность, то же презрение к окружающим, что и при первой нашей встрече.

Наши взгляды встретились.

Конвоир отпустил полковника и отступил в сторону.

Фон Штауффенберг сделал шаг вперёд, покачнулся, но устоял. Посмотрел на меня сверху вниз и усмехнулся разбитыми губами.

— Садитесь, герр полковник, — сказал майор, указывая на свободный стул. — Вы, кажется, знакомы?

Фон Штауффенберг опустился на стул с достоинством, будто не его только что избивали, а он сам оказывал честь этим людям своим присутствием.

— Да, — сказал он просто.

Майор усмехнулся, покачав головой.

— Ну вот, что и требовалось доказать. Конечно, вашего предательства это не извиняет, но хотя бы объясняет. Честно говоря, я до последнего не верил вам, полковник. Но получив такое свидетельство, больше не спорю.

Генерал нахмурился, перевёл взгляд на меня. В его холодных глазах зажглось что-то похожее на интерес хищника, почуявшего добычу.

— Итак, — начал он на ломаном русском, с тяжёлым акцентом, но вполне понятно, — ты тот самый человек, который обещал ему вечную жизнь? Который умирает и встаёт снова?

Я молчал, глядя прямо перед собой. Говорить не хотелось, да и нечего было.

Генерал подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Мы видели твой танк. Мы видели, что вы сделали с нашими батареями. Мы потеряли много людей и техники из-за одного человека. Это впечатляет. Но ещё больше впечатляет то, что ты сейчас сидишь перед нами, хотя должен быть мёртв. Мои офицеры клянутся, что лично осматривали твоё тело. Ранение было смертельным. И всё же ты здесь.

Он выдержал паузу, давая мне возможность ответить. Я молчал.

— Мы можем договориться, — продолжил генерал, меняя тон на более мягкий, почти доверительный. — Ты раскрываешь нам свой секрет, а мы… мы оставляем тебе жизнь. И даже, возможно, твоей деревне. Зачем вам умирать? Зачем гибнуть вашим людям? Мы можем решить всё миром.

Я усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и генерал это заметил.

— Ты не веришь? — спросил он.

— Нет, — ответил я коротко.

Вмешался майор:

— Вы зря сомневаетесь. У нас есть возможности. Мы можем обеспечить вашей деревне защиту, снабжение, медикаменты. Ваши люди будут жить в мире и безопасности. Взамен мы просим лишь немного — понять, как вы это делаете. Это ведь не колдовство, верно? Какая-то технология? Лекарство? Мутация?

— Я не знаю, как это работает.

Генерал стукнул кулаком по столу так, что карты подпрыгнули.

— Не лги! — рявкнул он. — Ты знаешь! Ты обещал этому предателю, — он кивнул на Штауффенберга, — даровать ему такую же способность! Значит, ты можешь ею делиться!

— Не могу, — ответил я спокойно.

Майор и генерал переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, смешанное с разочарованием.

— Ты врёшь, — тихо сказал майор. — Или не договариваешь. Ты понимаешь что мы можем с тобой сделать?

— Да хоть убейте, — усмехнулся я. — Легче не станет. Смерти я не боюсь. А вы ничего не добьётесь.

Генерал встал, обошёл стол, остановился прямо передо мной. Сверху вниз посмотрел на меня, скорчившегося на земле.

— Ты думаешь, мы будем с тобой церемониться? — спросил он тихо, почти ласково. — Мы сожжём твою станицу дотла. Всех твоих людей — твоих детей, твою женщину, твоих друзей — мы убьём. Медленно. На твоих глазах. И ты будешь смотреть и умирать, потом воскресать, и снова смотреть, пока не сойдёшь с ума. А потом мы сожжём тебя, развеем пепел и посмотрим, воскреснешь ли ты тогда.

Я смотрел ему в глаза. Холодные, пустые, как у рыбы. Он не шутил. Такие не шутят.

— Делайте что хотите, — ответил я. — Я всё равно ничего не знаю.

Повисла тишина. Генерал смотрел на меня, я на него. Штауффенберг замер на стуле, майор барабанил пальцами по столу.

— Уведите, — бросил наконец генерал, махнув рукой.

Солдаты, стоявшие поодаль, подхватили меня под руки и поволокли обратно, мимо палаток, мимо грузовиков, к новому автомобилю — крытому фургону с глухими бортами, похожему на тюремную машину.

Меня зашвырнули внутрь, бросили на холодный металлический пол. Дверцы захлопнулись, лязгнул засов. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Только узкая щель под потолком пропускала немного света.

Я лежал, привалившись к стенке, и ни о чём не думал. Просто не было сил. Сознание плыло где-то на грани яви и забытья, цепляясь за обрывки мыслей, как утопающий за соломинку.

Может, смерть — это и есть благо? Прекращение всего этого бесконечного бега, этой боли, этих потерь. Я столько раз уже умирал, что счёт потерял. И каждый раз вставал. Каждый раз возвращался в этот ад. Зачем? Ради чего?

Где-то в глубине сознания, сквозь пелену усталости, шевельнулась мысль: станица устояла. Бомбардировщики ушли, не отбомбившись. Артиллерию мы хоть частично, но подавили. Танки пожгли. Значит, не зря. Всё это было не зря.

Что будет дальше — непонятно. Если удастся выжить, если удастся отбиться от фрицев, тогда начнётся новая жизнь. Прибор, координаты, доступ в другие реальности. Пусть умирающие, пусть радиоактивные, но это — ресурсы. Это — возможность. Такие перспективы открываются, что даже представить трудно. Новые миры, новые союзники, новое оружие. Станица станет не просто убежищем, а форпостом, воротами между реальностями. Мы сможем не только обороняться, но и наступать.

Думая об этом, я сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Снилось мне, что сплю я дома. В своей комнате, на своей кровати, застеленной чистым бельём. За окном — солнце, птицы поют, пахнет скошенной травой и свежестью. Тихо, спокойно, уютно.

И вдруг — гудок. Долгий, громкий, раскатистый, от которого задрожали стёкла. Паровозный гудок.

Сев на кровати, я прислушиваясь. Откуда здесь паровоз? Но гудок повторился — настойчиво, требовательно.

Я встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

И замер.

За окном, прямо на дороге, стоял тепловоз. Тот что когда-то переместился из другого мира рядом со станицей. Он стоял здесь, на рельсах, которых ещё вчера не было.

Рельсы уходили вдаль, к горизонту, теряясь в дымке. Откуда они взялись? Как?

Миг — и я уже сижу в вагоне. В обычном плацкартном вагоне, с лавками и чистыми окнами. Рядом люди — женщины, дети, старики. Кто-то читает, кто-то тихо переговаривается, кто-то смотрит в