Чужие степи. Часть 10 - Клим Ветров

Последнее, что я запомнил — чей-то сапог, летящий прямо в голову.

Очнулся я от того, что кто-то тронул мою ногу. Резкая боль дёрнула сознание, вышвыривая из темноты. Я открыл глаза и зашипел сквозь зубы.

Снова палатка. Но другая — побольше, посветлее, с нормальной койкой, на которой я лежал. Руки были прикованы наручниками к металлической спинке кровати. Нога — левая, та в которую попали — туго перевязана бинтами, пропитанными чем-то бурым.

Я повернул голову, осматриваясь. В палатке никого. Только койка, тумбочка, стул да какие-то медицинские ящики в углу.

Долго я лежал один — не знаю. Может минуты, может, часы. Время тянулось медленно, боль в ноге пульсировала, запястья ныли от наручников.

Наконец полог палатки отдёрнулся. Вошли двое.

Первый — незнакомый офицер с погонами майора. Второй — пожилой, грузный, в форме фельдфебеля, с нашивками медицинской службы. В руках он нёс какую-то сумку.

Офицер что-то спросил у врача, кивая на мою ногу. Тот ответил, разводя руками, потом показал на бинты, на мою голову, на грудь. Видимо, докладывал о состоянии.

Я не понимал и половины, но общий смысл уловил: жить буду, нога цела, пуля прошла навылет, не задев кость. Остальное — ушибы, ссадины, пара треснувших рёбер. Мелочи.

Офицер выслушал, кивнул, бросил на меня короткий взгляд и вышел. Врач задержался на секунду, посмотрел на меня с каким-то странным выражением и тоже скрылся за пологом.

Я остался один. Но ненадолго.

Через минуту полог снова отдёрнулся, и в палатку вошли двое солдат. Молодые, лет по двадцать, с автоматами наперевес. Они огляделись, уселись на стулья напротив моей койки и уставились на меня. Охранять, значит.

Я полежал немного, глядя в потолок, потом повернул голову и посмотрел на них. Те сидели, как изваяния, только глаза бегали.

Я решил немного развлечься.

— Добрый день, — прохрипел я, криво улыбаясь. Голос сел, но слова прозвучали достаточно отчётливо.

Солдаты дёрнулись. Один, тот, что помоложе, даже автомат вскинул было, но второй, постарше, опустил его руку.

— Русь, нихт шпрехен, — буркнул он.

— О, шпрехен, шпрехен, — усмехнулся я. — Я шпрехаю. Майн фюрер, хенде хох, ахтунг, панцер фауст.

Солдаты переглянулись. Тот, что помладше, кажется, не понял ни слова, но старший нахмурился.

— Du sprichst Deutsch? — спросил он неуверенно.

Я широко улыбнулся, насколько позволяли разбитые губы.

— Я, я! Натюрлих! — я даже попытался изобразить подобие немецкого акцента. — Гитлер капут!

Солдаты переглянулись. Старший нахмурился ещё сильнее, младший смотрел на меня с откровенным недоумением. Они не понимали. Совсем не понимали. И не только потому, что я коверкал язык. Они не знали, о ком я говорю.

Ну да, видать всё же хорошо меня приложили. Гитлер. Фюрер. Я забыл что в их мире этого не было. Для них эти слова — пустой звук. Немцы здесь были из другого времени, из другой реальности. У них свои вожди, свои имена, свои боги войны. А я тут разыгрываю комедию с чужими мемами.

Я усмехнулся собственному идиотизму и откинулся на подушку.

— Ладно, забудьте, — буркнул я по-русски. — Скучно с вами.

Солдаты снова переглянулись, но ничего не сказали. Только старший процедил сквозь зубы что-то наверняка ругательное, и они снова замерли на своих стульях.

Но поскучать мне дали недолго.

Минут через пять полог палатки распахнулся, и вошли четверо солдат. Крепкие, угрюмые, с носилками в руках. Один из них, видимо старший, коротко бросил моим охранникам несколько слов, и те послушно встали, освобождая место.

— Aufstehen, — скомандовал старший, обращаясь ко мне и жестами показывая что надо подняться.

Я не стал спорить. Мне отстегнули наручники от кровати и я перебрался на носилки. Нога отозвалась острой болью, но я стиснул зубы и промолчал.

Меня вынесли из палатки. Солнце слепило глаза, я зажмурился. Дотащив до грузовика с брезентовым верхом, меня закинули в кузов, как мешок с картошкой. Следом забрались шестеро солдат с автоматами. Они расселись вокруг, наставив стволы в мою сторону.

Грузовик тронулся. Я лежал на дне кузова, глядя в брезентовый потолок и чувствуя, как подпрыгивает машина на ухабах. Куда меня везут? На допрос? В штаб? Гадать было бесполезно.

Ехали недолго. Минут двадцать, не больше. Грузовик остановился, двигатель заглох. Солдаты зашевелились, заговорили, и меня снова вытащили наружу.

Я огляделся. Мы были у реки. Неширокой, с илистыми берегами, поросшими ивняком и ольхой. Здесь тоже находился небольшой, идеально замаскированный, лагерь. Палатки стояли под деревьями, техника укрыта маскировочными сетями. С воздуха не заметишь, да и так, проедешь в ста метрах, и вряд ли обратишь внимание.

Меня понесли дальше, между палаток и грузовиков, прямо к поляне, где под раскидистой ивой стоял стол. Обычный походный стол с несколькими стульями вокруг. На стульях сидели двое.

Первый, что справа, генерал. Лет пятидесяти, грузный, с тяжёлой челюстью и холодными, колючими глазами. Мундир сидел на нём безупречно, на воротнике — генеральские петлицы, на груди — Железный крест и ещё несколько наград, которых я не знал. Фуражка с высокой тульей лежала на столе рядом с планшетом. Он смотрел на меня без всякого выражения — как на экспонат, как на диковинного зверя, которого привезли для изучения.

Второй, майор, был моложе. Лет сорока, подтянутый, с острым, хищным лицом и умными, пронзительными глазами. В отличие от генерала, в его взгляде читался интерес. Он рассматривал меня так, будто пытался заглянуть внутрь, понять, что я такое на самом деле. На его мундире тоже были награды, но главное — нашивки какого-то станного вида, до сих пор мне не встречавшиеся.

Генерал кивнул солдатам. Меня опустили на землю прямо перед столом, лицом к офицерам. Нога противно заныла, но я старался не подавать виду.

Генерал что-то сказал по-немецки. Голос у него был низкий, прокуренный.

Солдаты козырнули и удалились. Мы остались втроём — я на земле прикованный наручниками к носилкам, они за столом.

Майор наклонился вперёд, положив локти на стол, и заговорил. По-русски. Чисто, без акцента, но говор был странный, старомодный. Таким говором обладал Нестеров, и я сразу узнал эту манеру — чуть растянутые гласные, тщательное выговаривание окончаний, отсутствие современного сленга.

— Как вы себя чувствуете? — сказал он.

Я пожал плечами, насколько это позволяли наручники.

— Терпимо.

Майор усмехнулся.

— Весьма любопытно. Но я хотел бы задать вам один вопрос. Вам знакомо имя фон Штауффенберг? Эрнст фон Штауффенберг?

Я постарался, чтобы лицо осталось бесстрастным.

— Вроде нет, — ответил я равнодушно. — А что,