Созвездие Дракона - Мария Доброхотова

другая — во время родов. Драконий младенец буквально убивал мать, как будто сам факт того, что его вынашивает не драконица, был оскорбителен. Поэтому Адриан постоянно переживал за Мариссу, иногда вглядывался в её лицо, опасаясь увидеть в нём признаки недомогания. И поддерживал любые меры заботы о здоровье.

— Хорошо, как скажешь. Я не знаю, смогу ли выйти в гостиную сегодня. Возможно, прощаюсь до утра.

Он аккуратно взял лицо жены в ладони — горячую и холодную металлическую — и поцеловал её в лоб, нежно и вполне дипломатично. Но Марисса обхватила его запястья, посмотрела снизу вверх огромными темными глазами.

— Я скучаю по тебе, Адриан, — тихо проговорила он с той самой интонацией, с какой позволяла себе фамильярности. Коричневые воздушные завитки падали на лоб и уши. Её дыхание пахло ягодным шербетом. Адриан мимолетом вспомнил о кипе бумаг, что дожидалась его в кабинете, а в следующую секунду накрыл губы Мариссы своими и притянул её ближе, сильно, но нежно.

* * *

В комнате Мариссы было полутемно. Горел торшер под витражным красно-жёлтым абажуром, выхватывая из темноты мебель чёрного дерева с бордовой обивкой. Расписной потолок терялся в полумраке, только тревожно белели руки нарисованных танцовщиц.

Адриан лежал на просторной кровати, и сон к нему не шёл. Рядом спокойно сопела Марисса, завернувшись в одеяло. В тот момент он испытывал к жене острую нежность, которую при желании можно было бы принять за любовь, но Адриан не был склонен к самообману. Ещё десять минут назад ему было хорошо, но эйфория понемногу отпускала, а влажная рубашка неприятно холодила кожу: Адриан никогда не снимал её в присутствии Мариссы, потому что её пугала чешуя. Ещё один пункт в их продуманном до мелочей договоре. В нём учтено было всё, кроме возвращения одной взбалмошной девицы.

Адриан легко перенёсся в мыслях в тюрьму по жандармерией. Татану должны были перевести в камеру 104, “с норой”, как тюремщики называли её между собой. Камеры была сухой и тёплой, далеко от складов и кухни — в ней почти не было крыс. Несмотря на это, Мангон не мог унять тревогу, а та гнала всякий сон. Наконец он решился, резко поднялся — Марисса тихо застонала и перевернулась на другой бок — и вышел из спальни жены. Застёгивая пуговицы свежей рубашки, он по телефону велел подготовить ему машину. Затем набросил тяжёлое пальто и под вежливое прощание заспанного дворецкого покинул апартаменты.

Над небоскрёбами раскинулась морозная безоблачная ночь. Холод тут же схватил Мангона на нос и уши, и он втянул голову в плечи. Пересёк площадь — от Лироя, который разрезал её на две половины, дул влажный ветер — и сел в подъехавшую машину.

— Доброй ночи, дэстор, — поздоровался хмурый водитель. Очевидно, ему не в радость было куда-то мчаться посреди промозглой ночи, но глупых вопросов он не задавал.

— Доброй. В жандармерию.

В Красном Камне были камеры, подготовленные для особых гостей. Номера некоторых были известны всем в жандармерии, другие так и не были обнаружены, и о них знали только приближенные драконов. К этим камерам вели тайные ходы, очень удобные для того, чтобы навестить осужденного, чтобы переговорить с ним или прервать его недостойную жизнь. Одна из таких камер носила номер 104, и в ней обитала грязная побитая мятежница, схваченная днём ранее во время казни. Жандармов было не так просто обмануть: они отметили и упитанность девчонки, и хорошую кожу, и ровные аккуратные ногти. Не всё просто было с этой пленницей, и жандармы как раз обсуждали её вполголоса, когда к ним посреди ночи нагрянул Мангон. Разговоры тут же смолкли, и никто вопросы задавать не решился.

— Буду в северном крыле, — коротко бросил он, и охранникам ничего не оставалось, кроме как отметить его визит в журнале.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил один из жандармов, но Мангон лишь раздраженно махнул головой:

— Буду заниматься бумагами. Не мешать.

Там же, в северном крыле, помимо кабинета находились лаборатории жуткого Оззо, а также тайные проходы к некоторым камерам, но жандармы обсудят всё позже, когда дверь за драконом закроется, а пока они стояли, вытянувшись по струнке, и молчали.

Вход в туннели закрывала неприметная металлическая дверь, настолько низкая, что Мангону пришлось сложиться почти вдвое. Нужно было потерпеть совсем немного, и вскоре стены расступались, а потолок резко уходил в высоту. Адрина старался передвигаться тихо, чтобы его шаги не отдавались в пустых коридорах и не пугали людей в камерах. Где-то капала вода, еле слышно доносились голоса откуда-то сверху, из жандармерии. Плавно шагая с пятки на носок Мангон думал, подозревают ли рядовые жандармы, как широко простирается подземная сеть туннелей и коридоров, центром которой было их Управление. Она охватывала почти весь Илибург, кроме, разве что, центра города, куда никто не должен попасть незамеченным.

Справа стали появляться обозначения, указывающие на то, что здесь находятся выходы в камеру. Из-за стены было слышно раскатистый храп: камеру 101 кто-то занимал. Мангон прошёл дальше и остановился метров через десять. Здесь была нарисована змея и посох, что на древнем языке означало сто и четыре. Адриан прислушался, но за стеной стояла абсолютная тишина. Вдавливая нужный камень в кладке, он успел подумать, а будет ли Татана ему рада, а потом дверь с негромким скрежетом отъехала в сторону.

В камере было темно и душно. Адриану показалось, что он услышал шорох, и можно было предположить, что это пленница поворачивается на койке, но если Татана не изменилась, она сейчас не спала, а готовилась огреть визитера по голове.

— Только не бросайся, — попросил он, на всякий случай выставляя руки вперёд. — Это я. Дай минуту, я зажгу свет.

Адриан достал фонарь и повернул рычаг. Тверань потекла в колбу, и та медленно загорелась желтым, прогоняя непроглядную темноту камеры. Татана и правда обнаружилась не на койке, а посреди комнаты. Она подняла сжатые в кулаки руки, расставила ноги, готовая к любым неприятностям. Глаза её блестели в твераневом свете, а лицо в синяках и кровоподтёках казалось особенно измождённым.

— Как ты догадался, что я не сплю? — спросила она, опуская руки.

— Предположил, — усмехнулся Адриан, проходя внутрь, чувствуя себя в тюрьме вполне по-хозяйски. — Ты была бы не ты, если бы не пыталась кого-нибудь побить. Не против, если я пройду?

— Кажется, я не в том положении, чтобы указывать тебе, — она нервно усмехнулась, окидывая взглядом камеру. — Проходи, чувствуй себя как дома. Присаживайся.

Мангон пропустил её ёрничество мимо ушей. Прошёл к койке, опустился на неё. Татана села рядом, подтянув одну ногу к