Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов

Африканка промолчала. На площадке металлические предметы, запущенные Велеславским, не долетая до цели, разворачивались в воздухе и мчались обратно, как бумеранги.

— Ничего ж себе, — Маркос даже перестал жевать.

— Вот именно, — обронила Диалло.

* * *

Герсдорф держалась в задних рядах, руки в карманах, лицо каменное. Глаза её ходили из стороны в сторону, отслеживая не металл в воздухе, а ноги обоих противников: куда ступают, как переносят вес, в какой момент уходят назад. Командир считывала не магию, а тактику.

Аль-Хаттаб встал рядом, уткнув посох в утоптанный снег. Когда Велеславский выбросил первую серию из шестнадцати предметов веером, хавас одобрительно качнул подбородком:

— Добротный рисунок. Три обманных траектории, тринадцать боевых. Против обычного Магистра — верная смерть.

Платонов перехватил все шестнадцать одним движением. Юсуф осёкся. Поймать чужой снаряд в полёте означало пересилить волю мага, который его запустил: пока заклинатель удерживает объект, чужак не может забрать контроль, не подавив чужую волю своей. Русский князь подавил шестнадцать каналов управления разом, и хавас, похоже, только сейчас осознал, что это значит.

— Велеславский сейчас сократит дистанцию, — проговорила Клара, не отводя взгляда от площадки. — Он всегда так поступает, когда дальний бой не срабатывает; я наблюдала за ним в Магрибе. Подойдёт вплотную и начнёт бить мелочью в упор, где скорость решает больше, чем мощность.

Металломант поступил именно так. Шагнул вперёд, арматурные прутья свернулись в тугие спирали, гвозди брызнули картечью, обломки труб взмыли с земли и ринулись к сопернику со всех направлений разом. Ближний бой, быстрее и злее.

— Платонов не пятится, — заметил осман.

— Нет. Выжидает.

— Чего?

Герсдорф промолчала. Через полминуты Платонов накрыл пространство вокруг Велеславского собственным доменом, и весь металл в двадцатиметровом радиусе от старика перестал ему подчиняться. Это было уже не перехватом отдельных снарядов: домен металломанта активен всегда, это постоянное поле контроля, и подавить чужой домен своим — всё равно что перекричать человека, который не замолкает ни на секунду. Клара увидела, как её соратник дёрнулся, впервые за весь поединок утратив равновесие, и качнулся назад.

— Вот оно что… — выговорила пиромантка вполголоса. — Он выжидал, пока Велеславский сам подойдёт ближе. Затащил его в радиус своего домена. На дальней дистанции у Анатолия перевес в технике, на ближней у Платонова перевес в силе. Он это понял за первые десять секунд и навязал бой на своих условиях.

Аль-Хаттаб развернулся к ней.

— Ты рассуждаешь о нём как о полководце, а не о чародее.

— Потому что он полководец и есть, — откликнулась баронесса. — Магия для него инструмент. Главное оружие — голова.

* * *

Гуннар Хауглунд торчал в последнем ряду, потому что иначе загораживал бы обзор остальным. В кулаке у него был зажат последний кусок хлеба из столовой, и он наблюдал поверх голов с тем же невозмутимым видом, с каким наблюдал бы за облаками.

Маркиз Висконти цеплялся глазами за каждое движение на площадке с хищной внимательностью. Когда Велеславский прибавил темп и чугунная крышка канализационного люка, сорвавшись с креплений, провернулась в воздухе с тяжёлым гудением, итальянец непроизвольно подался корпусом вперёд.

— Чистый удар. Будь это настоящая схватка…

— Князь бы её уже закончил, — пробубнил исландец, не переставая жевать.

Энцо покосился на товарища, вздёрнув бровь.

— С чего такая убеждённость?

Хауглунд безмолвствовал. Тянулись секунды, и маркиз уже списал вопрос как оставшийся без ответа, когда исландец всё-таки разомкнул губы. Голос у него был плоский, без единого перепада, как гладь стоячей воды.

— Анатолий суетится. Двигается быстрее, бьёт чаще, тратит больше энергии. Князь — нет. Дышит ровно, стоит, как стоял, никуда не торопится. Я такое видал у битых жизнью вояк, у тех, кому выпало столько передряг, что они перестали волноваться. Велеславскому шестой десяток, и он нервничает. Платонову нет и тридцати, и он невозмутим. Значит, Платонов провёл в боях больше лет, чем наш старик-ветеран. Это… любопытно.

Энцо уставился на Гуннара, и на лице итальянца проступило выражение, которого маркиз обычно никому не являл: неподдельный, ничем не прикрытый интерес. Исландец, ронявший по три слова за день, только что озвучил самый длинный монолог на памяти всего отряда.

* * *

— Он перехватил ВСЁ! — Токугава всё так же не стеснялась своей громкости. — Бхатт-сан, вы видели⁈ Поле Платонова расширилось и просто накрыло всю зону Велеславского! Как одеяло! Всё целиком! Велеславский-сан потерял контроль, нити рвутся, рвутся…

Де Монтескьё, стоявший с противоположной стороны, пробормотал себе под нос:

— Так я и думал. Грубая сила. Никакой изящности. Впрочем, когда силы настолько много, изящность не требуется.

* * *

Уртадо после паузы произнёс негромко, глядя на площадку:

— Ну вот. Теперь я спокоен. Если в этой заварушке нас всех убьют, хотя бы помирать будем под командованием человека, который этого заслуживает.

— Утешил, — без выражения отозвалась Амара.

— Это мой дар, — осклабился аргентинец.

* * *

Металлические полосы обхватили запястья и лодыжки Велеславского, притянув его руки в стороны, а ноги зафиксировав на месте. Старик стоял раскинув руки, обездвиженный, и пот ручьями тёк по его вискам. Я держал его так три секунды, давая понять, что мог бы и дольше.

Потом отпустил.

На площадке установилась звенящая тишина.

Анатолий опустил руки. Грудь его ходила ходуном, дыхание вырывалось облачками белого пара на морозном воздухе. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не обиду и не злобу, а облегчение человека, которому больше не нужно гадать.

— Голицын не соврал, — произнёс он негромко, так что услышали только первые ряды.

Помолчал секунду. Потом добавил:

— Думаю, нам стоит продолжить совещание.

Развернулся и пошёл к резиденции. Толпа расступилась перед ним. Проверил, убедился, принял. Ни обид, ни затаённой злобы, ни раненого самолюбия. С такими людьми можно работать.

* * *

Обсуждение плана штурма возобновилось в той же зале с картами на столе и заняло несколько часов. Герсдорф задавала каверзные вопросы, аль-Хаттаб чертил на карте схемы временных укреплений, де Монтескьё сидел в углу и морщился от магического «шума», но вставлял замечания, каждое из которых было по делу. Спорили, выверяли, пересматривали.

Когда мы дошли до финальной фазы, я сказал:

— У меня есть заклинание, способное добить Абсолюта. Одноразовое в пределах этого сражения: промахнусь — повторной попытки не будет, потому что после применения от моего резерва не останется ничего.

За столом повисла тишина.

— Что за заклинание? — поинтересовался