Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Бухвостов, был бы стороной. Сейчас он был — нормальной стороной, у которой нет сторон. Просто мещанин, гласный думы, плательщик II разряда, отец двух дочерей и одного сына, владелец небольшой торговли мукой и крупой на Купеческой улице. Всё.

Он подумал: «Гражданский долг — это красивая формула. Когда её произнёс Трофимов в ноябре прошлого года, она мне показалась настоящей. Сейчас она — не воротник, а петля. С ней неудобно жить».

Он опустил руку в карман, нащупал часы. Покрутил пальцами. Часы шли — отец заводил их каждое утро, теперь Бухвостов заводит сам, и часы идут уже тридцать три года, с сорок девятого, когда отец его получил их в подарок от своего хозяина в Костроме.

Он подумал ещё: «Меня никто не поздравит. Меня никто не выгонит. Я останусь здесь ещё три года — в пустоте. Это и есть цена».

Стрешнев закрыл заседание.

Гласные начали расходиться. Бухвостов встал, вышел в коридор, надел шляпу. У выхода — Морозкин с одним из старообрядцев, разговаривают тихо. Подлипский со своим знакомым из казанских. Голиков с Кутяковым. Все расходятся по своим разговорам.

С Бухвостовым никто не заговорил. Не потому что отвергли — а потому что не было повода.

Он вышел на улицу. Соборная в июне — солнечная, шумная, с весенней пылью. Шёл домой пешком, как обычно. Дома была жена с двумя младшими детьми — старшая дочь у мужа в Костроме, к матери приедет осенью. Жена приготовит обед, спросит, как прошло заседание. Он скажет: «Голосовали по фонарям. Двадцать два против семи. Я был среди семи». Жена кивнёт, без особенного отзыва. Она тоже знает, что её муж в декабре прошлого года подписал что-то, после чего у них всё стало по-другому. Не хуже — но по-другому.

Серебряные часы в кармане шли своим темпом. Бухвостов щупал их через сукно, не доставая.

После заседания я вышел из малого зала, прошёл коридором в свой кабинет. Сычёв в приёмной сидел над протоколом, дописывал последние строки.

— Фёдор Игнатьич. Сегодняшнее заседание было самым тихим за всё моё время в думе.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Это, Павел Андреевич, и есть знак институционального большинства. Когда соотношение чёткое и ясное — заседания становятся короче: не нужно тратить время на убеждение. Шестьдесят первый год, в шестидесятых вообще, у нас в управе заседания шли по три-четыре часа: в думе всегда были спорящие группы. С восемьдесят второго года, по этим выборам, у нас впервые — устойчивое большинство одного направления. Это, я думаю, продержится до восемьдесят пятого.

— Я не стал смотреть в сторону Бухвостова. Сознательно.

— Это правильно. Бухвостов сейчас сам себя наказывает сильнее, чем мы могли бы.

— Это для него тяжёлое поведение?

— Бухвостову, Павел Андреевич, в его положении сейчас никакое поведение Ваше не легко. Но Ваше, нынешнее — самое лёгкое из возможных. Без жалости и без злорадства. Без вины и без преследования. Просто — служебное расхождение, без перехода в личное. Это в Бережанске редкая школа. Я её увидел впервые на Вашем присутствии.

— У меня в этом, Фёдор Игнатьич, нет особенной заслуги. Я просто не считаю Бухвостова врагом. Он — ошибка декабря. Ошибки не обязательно мстить. Достаточно, чтобы они не повторялись.

— Это, Павел Андреевич, и есть управский принцип. Я его за сорок один год слышал три раза. Один раз — у Вас.

Сычёв подписал протокол, передал писцу. Я остался в кабинете один. На столе передо мной — стопка документов к завтрашней повестке, протоколы выборов в синей папке, и — раскрытая зелёная тетрадь, в которой я сегодня вечером сделаю запись.

В четверг шестнадцатого июня я к шести вернулся домой. Аграфена в гостиной читала книгу — одну из подарочных Курганова, тонкую, в кожаном переплёте, что-то про путешествия по Закавказью семидесятых годов. У неё в этот год так — после Манифеста она стала перечитывать подарки давних знакомых, и читает их по часу-полтора в день.

Глафира подала ужин. Аграфена за столом — лицо её в этот вечер было светлее, чем зимой, и темп её речи был мягче. Я сел, рассказал коротко: выборы прошли, новая дума двадцать два на семь, на первом заседании по фонарям соотношение подтвердилось.

Аграфена слушала, потом спокойно:

— Павел. У нас в семье в этом месяце большая радость — новая дума, Анна в дороге, Николай к выпуску. Мне такое лето давно не выпадало.

— А прошлое?

— Прошлое у меня было в восемьдесят первом. Тогда я тебя ещё узнавала, и каждое лето было трудное — то Анна в неуверенности, то Николай в листовочной истории, то ты в трактирной ревизии. Это лето — другое. У всех всё на своём месте. Это, Павел, редкое — но я научилась его узнавать.

Я слушал и думал: Аграфена в свои шестьдесят четыре научилась узнавать редкое. Это, наверное, и есть то самое, что Курганов называл «жить в рамке, не пытаясь её перерастить». Она в этой рамке живёт, и в ней узнаёт, когда у всех всё на своём месте, и не просит больше. Я бы хотел, в моё пятьдесят с лишним, иметь такую же способность.

Она помолчала, потом — короткой репликой, не глядя:

— Павел. Ты в новой думе видишь людей, которые подписали против тебя в декабре?

— Бухвостов. Шмелёв-старший. Третий — Синицын — в новую думу не прошёл.

— Бухвостов — это который мещанин с Купеческой, торгует мукой?

— Он.

— Я его знала покойного отца. Старший Бухвостов был порядочный человек. Серебряные часы у него были, наследство от его деда — в семейном альбоме у меня была фотография младшего Бухвостова в детстве с этими часами, лет десять ему было, отец на пятидесятилетие сыну часы передал. Отец помер в семидесятых, кажется, шестом или седьмом году. У них с моим покойным мужем дела были по сухарному делу, я их в дому видела два раза.

— Покойный отец Бухвостова в Бережанске был известный.

— Да. И сын у него вырос — не злой, не подлый, просто — слабый. Одно слово: слабый. У слабых всегда так — сначала их подбирают на красивые слова, потом они подписывают, потом им стыдно, потом им неудобно, потом они никому не нужны. Я в моих шестьдесят четыре таких видела человек двадцать. Бухвостов — не первый и не последний.

— Аграфена Тихоновна. Это редкое наблюдение.

— Это, Павел, не наблюдение. Это бытовое знание