Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— А по второму?

— По второму у нас главная битва. Двенадцать мест, двадцать два кандидата. Я лично работал с восемью: трое старообрядцев, двое мещан с Заречной слободы, двое купцов второй гильдии и один промышленник. Без давления, без угроз — у меня в этом разряде по своим связям и так движение в нашу сторону. Сапожников по своим в нижнем городе разряд II не работает, у него больше сетка по третьему. Прогноз: девять наших, три гордеевских.

— А по третьему?

— По третьему — Сапожников. Он у меня при всех своих недостатках — единственный в Бережанске человек, у которого в III разряде сетка работает чище, чем у Гордеева. Прогноз: восемь наших, один гордеевский. Гордеевский — это, скорее всего, Кутасов-сын, у которого долговая нить к Трофимову. Один. Может быть, ноль.

— Итого?

— Двадцать два — двадцать три наших против семи — восьми гордеевских. Это перевёрнутое соотношение.

Я подсчитал в голове. С четырнадцать-шестнадцать до двадцать два-восемь. Это был не сдвиг — это был перелом. Если расчёт Морозкина оправдается, у Гордеева в новой думе не останется институционального основания для ветирования решений управы. Двух третей голосов нашего направления хватало на любое крупное постановление; гордеевские могли возражать, но не блокировать.

Морозкин помолчал. Потом — после короткой паузы:

— Павел Андреевич. Это перевёрнутое соотношение. С четырнадцать против шестнадцати в их пользу — до двадцать два против восьми в нашу. Если выборы пройдут так, как мы рассчитываем, — это прямое следствие Вашего за полтора года в Бережанске.

Я ответил тем же тоном, ровно:

— Это, Савва Парфёнович, скорее следствие года Вашей работы. Я гласным разрядов не давал указаний, я только не мешал.

Морозкин чуть качнул головой — не отрицая, но и не соглашаясь.

— Не указаниями, Павел Андреевич. Атмосферой. Меня в этом году в нижнем городе слышат потому, что Вас в нижнем городе уважают. До восемьдесят первого года меня просто терпели — старообрядец, чужой. С прошлой зимы — мне доверяют как партнёру управы. Это работа — Ваша. Я с ней живу, но автор её — не я.

Это было — самое прямое признание Морозкина за полтора года знакомства. Я не стал оспаривать. Принял молчанием.

Дальше — короткие распоряжения. Морозкин и Сапожников работают каждый по своим разрядам без давления. Сычёв ведёт открытый учёт — никаких тайных меморандумов. Кашин следит за процедурой — одна оплошность в протоколе может стать формальным основанием для жалобы Гордеева в Казань. Добросклонов расставит полицейские посты на трёх избирательных участках.

Обсуждение длилось минут сорок. К полудню разошлись.

Прохор зашёл за поручениями к двум часам. Принёс утренний паводочный листок — по которому уровень воды на пристани с конца апреля упал на полтора аршина и в июне держится стабильно. Стандартное измерение, не из-за паводка, а просто по моему распоряжению — учёт ведётся каждый день: можно потом сравнить год с годом.

— Барин. У меня вопрос — а я могу голосовать?

Я отложил перо.

— Прохор, а ты в каком разряде платишь налог?

— Барин, я не плачу никакого разряда. Я при доме, у меня нет своего жилья и торговли.

— Тогда, Прохор, ты не голосуешь. По закону голосуют только плательщики городских налогов.

Прохор задумался. Серьёзно, как над сложным делом. Шапка под мышкой, лицо у окна, сосредоточенное.

— А почему я не плачу? Я же в управе работаю. Может, мне Сычёв жалованье начнёт платить как чиновнику, тогда я разряд могу получить?

— Прохор. Жалованье у тебя есть, и неплохое — рубль пятьдесят в неделю, считая дворника, наблюдателя и измерителя. Это годовой расчёт двух третей мелкого мещанина. Но ты — не плательщик: твой работодатель — я, я и плачу налоги за тебя. По закону голосовать ты можешь только когда сам встаёшь самостоятельным плательщиком.

— А если я завтра встану самостоятельным — пойду торговать на пристани с тележки или ещё что — тогда смогу?

— Сможешь, если торговля у тебя пойдёт на пять рублей налога в год. Это III разряд, минимальный.

— Это, барин, серьёзно. Я подумаю — не на эти выборы, конечно, но на следующие, через три года.

Я улыбнулся в бороду.

— Подумай, Прохор. У тебя три года — времени достаточно.

— А пока я при выборах могу как-то поработать? Без права голоса?

— Можешь. Иди к Кашину Сергею Николаевичу, он тебя возьмёт посыльным между участками — носить документы, передавать списки. Это нужная работа, и за неё в эту неделю положены три рубля сверху.

— Иду. Барин, разрешите выразить мнение?

— Выражай, Прохор.

— Я не голосую, но я при выборах — это, барин, как у нас в управе расписание гибкое.

Я посмотрел на него.

— Прохор. У тебя в этом году с этой формулой обнаружилась серьёзная карьерная перспектива. Через три года, когда ты станешь плательщиком, ты в новой думе с такими формулами будешь среди самых заметных гласных.

— Барин. Спасибо за поддержку. Я только не уверен, что хочу в гласные. У меня к управе сейчас интерес чисто служебный.

Он надел шапку и вышел. Я в этот день не выдержал — посмеялся в бороду.

В воскресенье пятого июня — голосование I разряда. С десяти утра до шести вечера в малом зале думы. Купцы первой гильдии приходят в торжественных сюртуках, по очереди. Открытое голосование — поднятие руки за каждого кандидата по списку, при свидетелях, под подпись Кашина в протоколе.

Я сидел в президиуме как председатель управы — без права голоса в этом разряде (городской голова голосует только в случае равенства), но обязанность присутствия. Рядом — Кашин с протокольной книгой, два писца под его руководством. Сычёв был у входа, проверял удостоверения.

Голосование шло чисто. Купцы поднимали руки за кандидатов — у каждого по списку девять отметок (по числу мест). Споров не было, никаких процедурных нарушений.

К семи вечера протокол был подписан. Результат: пять наших, четыре гордеевских. Среди наших — Голиков А. И., Кутяков А. В., Брянцев, Подлипский А. А. (новый), Севастьянов (староста Гостиного ряда, в новой думе впервые). Среди гордеевских — Шмелёв-старший, Кочубеев, Рязанцев, и — Бухвостов К. А., который остался в составе по своему II разряду, хотя по плательщику выглядел как I; в этом году он был в I как плательщик ровно двести рублей по торговле мукой и крупой на Купеческой.

(Тут