Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Я внутренне отметил: Аграфенины слова про Бухвостова — точнее любого моего собственного анализа. У слабых всегда так. Сильное определение, в одну строчку. Я записал у себя в голове, чтобы потом перенести в зелёную тетрадь.

После ужина Аграфена ушла к себе — она в этот год к девяти ложится, ей рано, у неё с весной в этом году режим вернулся к её сорокалетним привычкам. Я в кабинет.

Открыл зелёную тетрадь.

5–15 июня. Думские выборы. По разрядам: I — 5 на 4; II — 9 на 3; III — 8 на 1. Итого 22 на 8. На первом заседании 15.06 по фонарям — 22 на 7 при 1 воздержавшемся. Гордеев потерял институциональное основание ветирования. Это четвёртый удар по нему за полугодие — после Овсянникова, Серафима в новой рамке Манифеста и Варвары на школе. На нём заканчивается его наступательная активность в этом году.

Подумал, дописал ниже:

Бухвостов — переизбран в новый состав. На заседании поднял руку «против». Я в его сторону не посмотрел. Сычёв сказал: «Бухвостов сам себя наказывает сильнее, чем мы». Это, наверное, правильное. Аграфена за ужином сказала: «У слабых всегда так. Сначала их подбирают на красивые слова, потом они подписывают, потом им стыдно, потом им неудобно, потом они никому не нужны». Это бытовое знание старой женщины. Я его принимаю.

Морозкин в начале июня сказал, что атмосфера в Бережанске в этом году — следствие моей работы за полтора года. Это — самое прямое его признание. Я принял молчанием. Он в новой думе сам — впервые гласный по II разряду. Это его собственный шаг, я об этом не просил.

И ниже, отдельной строкой:

До 30 июня — две недели. Гордеев сейчас готовит ход через Раздольского. Это — его последний удар в этом полугодии. Я готовлюсь.

Закрыл тетрадь.

В кабинете было тихо. На улице — июньский вечер, тёплый, светлый, мирный. Грачи у тополя за собором уже улетели — птенцы оперились в начале июня, к середине месяца все семьи разошлись по своим маршрутам, гнёзда стояли пустые. До октября грачей здесь не будет.

Город шёл к своему лету.

Я погасил лампу в кабинете и пошёл в гостиную. Аграфена уже спала наверху, дом был тихий. Глафира на кухне варила варенье на следующее лето — впрок, как у нас с прошлого года заведено: малиновое из уцелевших ягод июньского сада, потом смородиновое в июле, потом яблочное в августе. Запах сахара и варёной малины шёл мягко, не приторно.

Я сидел на диване у окна и думал: всё на своём месте. Аграфенина формула. Я её принимал.

Глава 18

В четверг шестнадцатого июня я пришёл в управу к восьми утра. Никаких особенных приготовлений, ничего планомерного. Просто — обычное утро в июне.

В кабинете на столе: вчерашний протокол первого думского заседания (Сычёв оформил окончательный вариант к концу дня среды), стопка текущих бумаг, незаконченная вчера записка Кашину по летнему водопою с распределением обязанностей среди ответственных по слободам.

Я открыл зелёную тетрадь, чтобы дописать вчерашнее. Запись о думе была сделана в спешке после ужина. Я хотел дополнить её ниже — Аграфенина формула о слабых, которую она произнесла за столом, заслуживала отдельной строки; такие фразы у меня в этом году уходят в тетрадь как рабочие принципы, а не как семейные воспоминания.

Написал три строки. Открыл вторую страницу. И — внутренне остановился.

Двенадцатого июня — три дня назад — мне исполнилось ровно пятнадцать с половиной месяцев в теле Стрешнева. От первого марта восемьдесят первого года, когда я проснулся в управе с непониманием, кто я и где, до сегодняшнего четверга в той же управе, с открытой зелёной тетрадью и рутинными бумагами. Пятнадцать с половиной месяцев. Это уже не «попадание» — это жизнь.

Я отложил перо.

В Нижнеярске, в моей прежней жизни, четверг к обеду шёл бы у меня мимо. Я был бы у себя в зам-кабинете на Гагаринской, ел бы что-нибудь в столовой при администрации (борщ или щи в зависимости от очереди). К двум я был бы на оперативке у главы. К пяти — на заседании коллегии. К семи дома, в собственной квартире на Бутурлина, один. Со Светланой бы созвонились, согласовали бы вечер на пятницу — она работала юристом, у неё была своя квартира на другом конце города, и мы виделись не каждый день, ровно три-четыре раза в неделю по сложившемуся за пять лет порядку. К десяти — у телевизора с книжкой на коленях. К одиннадцати спал. Узкая жизнь — не плохая, но узкая, с ограниченным кругом значащих людей, без укоренения в большом смысле, без ощущения, что вокруг тебя — общая работа и общая судьба.

В Бережанске сегодня к восьми я пришёл в управу к Сычёву. К одиннадцати у меня совещание с Кашиным по летнему водопою. В час обед дома с Аграфеной и Николаем. К четырём с Морозкиным обход новой фабричной школы. К шести у Серафима в ризнице — личный разговор, не служебный (Серафим в воскресенье будет служить особую литургию по случаю первой годовщины приезда Александра III на престол, и хочет согласовать с управой короткий жест присутствия). Это широкая жизнь. С пятью-шестью значащими ниточками в один день, с большим кругом людей, с работой, в которой каждый шаг имеет вес и резонанс.

Я не стал записывать это в зелёную тетрадь. Подумал коротко: запись на следующий год, на следующую годовщину, если она мне понадобится. Сейчас — закрыл тетрадь и взялся за работу.

К десяти зашёл Прохор.

Шапка под мышкой, лицо у окна — он за этот год выработал привычку входить с особенным выражением, по которому я мог угадать, есть ли у него для меня важное сообщение или он просто за поручениями. Сегодня выражение было особенное.

— Барин. Я с одним наблюдением, если можно.

— Слушаю, Прохор.

— Я вчера на пристани измерял уровень — стандартное полтора аршина ниже пика. И заметил одну вещь: в моей графе уровня воды за восемьдесят первый год и за восемьдесят второй есть одна точка совпадения — третье июня. В прошлом году в этот день вода стояла на одном аршине двух вершках выше зимнего, и в этом — на одном аршине двух вершках. Точное совпадение по дню.

— Это, Прохор, видимо, случайное совпадение.