Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Это, как я узнал потом из его собственной записки, было его первое решение по этому письму. Он его не открыл сразу — дал себе ночь подумать. Сычёв в служебной практике у меня за этот год дошёл до того уровня осторожности, на котором решения по необычным бумагам он принимает не одним движением, а в два-три приёма с перерывами. Это привычка старого секретаря, в которой я раньше не имел повода усомниться.

В тот же день вечером в кабинет принесли второе письмо — другого порядка. Анна. Аккуратный белый конверт с маленьким тиснением «А. С.» в углу — её обычная бумага из маленькой канцелярской лавки в Гостином дворе на Васильевском. Письмо короткое, на одной странице.

«Папа. Выезжаю в субботу одиннадцатого утром, поезд до Москвы, дальше через Кострому, Казань, Свияжск. В дороге четыре дня. Должна быть в Бережанске в среду двадцать второго к вечеру. Со мной едет Ольга Харьковская — в Костроме сходит, дальше я одна. Не беспокойся. У меня всё хорошо, экзамены сдала, лето открылось, теперь домой. Целую. Анна».

Я перечёл два раза. Положил в верхний ящик к зимним и весенним. Прочёл Аграфене — она кивнула, «встретим». У неё на лице было то ровное удовлетворение, которое проявляется к концу долгого ожидания: дочь возвращается, дом готов, неделя укладывается в правильную последовательность.

Я в этот пятничный вечер был спокоен. Анна в дороге, Николай завтра получает аттестат, в воскресенье литургия, в воскресенье обед.

Что в Сычёвской приёмной под стопкой бумаг лежит серый конверт с печатной подписью — я не знал.

В субботу восемнадцатого июня Сычёв пришёл в управу к восьми утра. Меня в этот день в управе не было — я ушёл с Морозкиным к фабричной школе на инвентаризацию помещения. Сычёв был один. Открыл конверт.

Внутри — один лист, плотная белая бумага, на которой текст не от руки и не печатный, а тот же тип шрифта, что на конверте: типографские литеры, набранные вручную и отпечатанные на простом ручном прессе. Шрифт — шестой кегль, аккуратный, ровный. Буквы стоят каждая строго, без типичных для ручной работы перекосов. Кто-то умеет работать с литерной кассой профессионально.

Текст:

'Господину Городскому Голове.

Считаю своим долгом сообщить, что в Бережанске продолжаются известные Вам злоупотребления управского порядка, в частности — в деле инспектора Залесского, который Вашим личным распоряжением был оставлен в воскресной школе вопреки указанию Казанского учебного округа. Доношу также, что в кирпичном товариществе Морозкина, в котором Вы являетесь формально вышедшим пайщиком, сохраняются непрозрачные расчёты в Вашу пользу, что было предметом инспекции советника Овсянникова в феврале сего года, но осталось ею не закрыто.

Прошу Вашего рассмотрения и обращаю внимание, что копия настоящего письма направлена в Казанское губернское правление, советнику И. А. Варфоломееву, а также в Министерство Внутренних Дел, в департамент общих дел, на имя А. М. Раздольского, в качестве предупреждения о возможном новом ходе по делу.

Доброжелатель Бережанска.

17 июня 1882 г.'

Сычёв прочёл. Положил лист на стол. Сидел над ним полчаса.

Это было — не глупая анонимка. Не угроза, не атака. Уведомление. Сделано так, чтобы я в первую очередь понял: те же копии отправлены в Казань Варфоломееву и в Петербург Раздольскому. Через неделю Раздольский получит свой экземпляр. Через две с лишним недели — а если по точному правилу служебного хода, то ровно тридцать дней с этого момента, то есть к семнадцатому июля — может прийти формальная бумага по статье 318 Уложения уголовного. Это давало мне четыре недели на подготовку.

Сычёв перечёл. Отметил три замечания.

Первое — печатные литеры. Не Бережанский почерк. Не Кашин-исправник, не нотариус Пивоваров. Никто в Бережанске с Гордеевым этого не делал бы — у каждого из них есть своя профессиональная мера, через которую они не перейдут. Литеры приходят откуда-то ещё. Это первый признак, что у Гордеева в этом ходу есть третий человек, и он не местный.

Второе — точная ссылка на статью 318. Знание не из газет, а из канцелярии. У провинциального купца такого знания обычно нет; у писца в окружном суде — есть; у канцелярского служащего в губернском правлении — есть; у чиновника в Минюсте — есть.

Третье — упоминание Раздольского по имени-отчеству. Газеты в Казани и Бережанске Раздольского по имени-отчеству не упоминали. Имя А. М. Раздольский в провинциальной прессе появляется только в инициалах, в общем тоне «один из чиновников Минюста». Знание полного имени-отчества — это знание из канцелярии, не из газет.

Сычёв отметил себе три точки. Сложил их вместе. Получил вывод: у Гордеева в этом ходу третий человек, не местный, имеющий канцелярский опыт. Возможно — приехал в Бережанск недавно. Возможно — связан с нотариальной или типографской работой.

Положил лист в специальный конверт собственной руки. Надписал на конверте чёрными чернилами:

«Анонимка от 17.06.1882. Принята управой 17.06 в десять утра. Прочтена Сычёвым 18.06 в восемь утра. Голове до возвращения с воскресной литургии и обеда не передана. Причина: сохранение его служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации сына и приезда дочери из Петербурга. Передам в понедельник 20.06 утром. Сычёв».

Поставил дату — 18.06.1882. Положил конверт в свой средний ящик стола, под папку «Текущие исходящие». Запер ящик.

В этот же день, в субботу днём, Прохор стоял на пристани за измерением уровня воды и заметил, что Гордеев Тимофей Лукич сидит в трактире «Якорь» один, без Трофимова. Один.

Это была у Гордеева редкость. Когда он суетится — Трофимов рядом. Когда молчит — обдумывает в одиночку. Прохор это в моём служебном кругу знал и в субботу вечером, проходя мимо Сычёвского окна по дороге на ночёвку, бросил ему через створку в проветривание: «Фёдор Игнатьич. Гордеев один в „Якоре“ сегодня после обеда был. Один, без Трофимова. Я Вам так, чтобы Вы знали». Сычёв кивнул, поблагодарил.

Этой связки — между анонимкой в субботнем сейфе и Гордеевым в одиночестве в трактире — Сычёв в тот вечер ещё не делал. Сделает в понедельник.

В этот же день в Москве, в третьем классе поезда на Кострому, ехала Анна с Ольгой Харьковской. Купе тесное, спать неудобно, Ольга читала, Анна смотрела в окно на проходящие поля Подмосковья. Ничего этого я в Бережанске в субботу не знал; узнаю из Анниного второго письма.

В воскресенье девятнадцатого июня, как читатель уже знает, в Преображенском соборе