Городской голова. Том 3 - Роман Тард

И ниже:

Завтра утром — Анна.

Закрыл тетрадь.

К концу рабочего дня вторника я в кабинете один. На столе — открытая папка с понедельничной повесткой, Морозкинская карточка с печатью А. К. Колесникова, два долгушинских листа в верхнем ящике.

В окно — Прохор далеко на пристани. Я его сегодня уже видел утром, когда он зашёл с обычным измерением.

— Барин. В эту субботу третье июня прошёл уже. Я перечитал свой дневник. Никаких новых совпадений с прошлым годом не было — ни по уровню воды, ни по ветру, ни по льду в реке. Моё первое наблюдение пока остаётся уникальным.

— Прохор. Это, наверное, и хорошо. Если бы каждое совпадение повторялось, у нас не было бы интересных.

— Логично, барин. Я так и подумал. Записал в свою тетрадь — «третье июня в этом году не повторило прошлогодней точки совпадения уровня. Один год — случайность, два года — не доказано».

— Прохор. Ты у меня в этом году с такой методикой к концу осени получишь право на собственный научный журнал.

— Барин. Я не возражаю, если он у нас будет небольшой. Толстый я не потяну, у меня времени мало.

— Договорились.

Я в этот момент засмеялся в бороду. Прохор серьёзно надел шапку, ушёл.

Это и было — последнее тёплое мгновение перед средой, в которую приедет Анна.

В кабинете за окном начинало темнеть. Городской вечер тихий, мирный, июньский. На пристани — только Прохор и две лодки. На улице — редкие прохожие. В верхнем ящике стола — анонимка от семнадцатого июня в надписанном Сычёвским почерком конверте, последнее письмо Анны от двадцать первого, два долгушинских листа из Вятки и старая пустая банка от малинового варенья, помытая Аграфеной в воскресенье.

Я закрыл ящик. Открыл папку с повесткой среды. Текущая работа продолжалась.

Глава 20

В среду двадцать второго июня я вышел из дому в семь утра. На пристань пешком — это десять минут по Соборной, потом по Купеческой к спуску. Прохор пошёл со мной, с маленькой ручной тележкой для саквояжа и сундука. Аграфена осталась дома — она сразу к пристани не пошла. «Я хочу её встретить в дому, не на пристани. На пристани суета». Я согласен — Аграфене в её шестьдесят четыре идти к семи на пристань тяжело, и это не нужно: первое объятие будет через четверть часа после встречи, дома, не на людях.

Утро было тёплое, с ровным июньским светом, без облаков. Прохор у причального столба сразу за измерением — у него такая привычка, любую возможность использует на работу. Уровень падающий, спокойный — пятый день держится в той же отметке. Я ходил вдоль причала, ждал. Несколько мещан с пристани уже знали, что я встречаю Анну, и аккуратно держались поодаль — это деликатность нижнего города, которой за этот год стало в Бережанске больше.

Пароход пришёл в восемь с пятиминутным опозданием — обычное дело для летнего рейса. На палубе — обычные пассажиры: купцы, мещане, две семьи с детьми из Костромской губернии, несколько крестьян. Я искал глазами Анну.

И увидел.

Анна стояла у борта. В дорожном тёмно-синем платье, в простой соломенной шляпке с одной лентой. У её ног — небольшой саквояж и сундук с книгами; тот же сундук, что увозила в октябре, я его узнал по углу с медной обивкой. Она смотрела на бережанскую пристань с тем выражением, которое у возвращающихся домой бывает часто — смесь облегчения и лёгкой растерянности от встречи с прошлым, которое за полгода стало уже немного чужим.

Она увидела меня. Подняла руку. Не помахала — подняла, как при служебном приветствии.

Это было новое.

Декабрьская Анна, та, что уезжала в октябре с двумя саквояжами и в слезах на пристани, помахала бы. Эта — подняла, как делают приветствие, когда дистанция между двумя людьми требует не эмоции, а отметки.

Я поднял руку в ответ.

Сходни. Анна сошла одной из первых из своей очереди. Подошла ровным шагом, не торопясь. У берега — короткое объятие. Длилось секунды две, не три, не пять. Без излишества, с твёрдой материнской мерой, которая удивительна для девятнадцатилетней.

— Папа.

— Аннушка.

Это и был весь диалог на пристани.

Прохор подбежал с тележкой, забрал саквояж и сундук. Ерофей у выхода с экипажем (в июне санки не нужны; летний экипаж, открытый, с навесом для солнца). Мы пошли к нему пешком — я и Анна, Прохор с поклажей сзади.

В экипаже короткий разговор.

— Дорога была хорошей. С Ольгой попрощались в Костроме. Она у себя дома до конца лета. Мы с ней спишемся в августе про осенний семестр. Пароход шёл всю ночь, я спала плохо, но не страшно — каюта в третьем классе, шумно, но ничего.

— У нас всё готово к твоему приезду. Аграфена Тихоновна тебя ждёт в гостиной. Николай в семь утра ушёл на пристань встречать — мы с Прохором его еле уговорили вернуться домой; он хотел тоже встречать, но мы решили, что Аграфене нужен помощник у крыльца, и Николай согласился.

— А заводская работа Николая закончилась?

— Закончилась первого июня. Он сейчас на каникулах перед поступлением. Аттестат у него с прошлой недели — пять по истории, выпускной семестр окончен.

Анна слушала. У неё на лице — спокойное удовлетворение. Без особенных эмоций, без декламаций.

— Пап. Я тебя в письмах столько за зиму, что сейчас неловко словами. Мне нужно несколько часов на дом, на бабушку, на Колю — потом будем разговаривать.

— Конечно. У тебя весь день. Я в три ухожу на инвентаризацию фабричной школы у Варвары Алексеевны Рязанцевой — деловая встреча, она ждёт. Вернусь к шести. До трёх — дом. С шести вечером — снова дом.

— Хорошо.

Она это сказала без вопросов. Без интонации. Просто «хорошо».

Аграфена ей про Варвару наверняка уже намекала в одном из весенних писем — у Аграфены это в характере, и я помнил, что в апреле она, узнав о моём визите на Торговую от Морозкиной-сестры, в следующем письме Анне могла мельком упомянуть. Но Анна не задала вопроса. Это её петербургская сухая мера: расспрашивать только то, что нужно для дела, личное оставлять до момента, когда другая сторона заговорит сама.

Я внутренне отметил это и продолжил молчать. Если