Городской голова. Том 3 - Роман Тард

выборе пока не определился. К концу недели — обсудим, когда у нас будет имя «третьего». Сейчас — делайте первое и второе. И Морозкина пустите по нижнему городу тихо, без огласки, с одной задачей: имя сукноторговца из Симбирска у вдовы Воробьёвой и его настоящая профессия.

— Понял.

Сычёв встал. Взял со стола конверт с анонимкой, вернул в него лист. Запер у себя.

В дверях остановился.

— Павел Андреевич. Ещё одно. Меня этим утром не оставляет одна формула. Я Вам её скажу, а Вы решайте, использовать или нет.

— Слушаю.

— Третий ход у Гордеева — самый тонкий из трёх его ходов в этом году. Первый — через прокурорское дело Залесского — он сделал по бумаге, в открытую. Второй — через ревизию Овсянникова — тоже по бумаге, по ходатайству от мещан. Третий — анонимный, без подписи, через три ведомства одновременно, с расчётом на тридцатидневную статью. Это работа человека, который у Гордеева в команде новый. До анонимки таких ходов Гордеев не использовал.

— Это значит, у него в этом году появился консультант.

— Я бы сказал так. И — этот консультант сейчас в Бережанске. Это для нас новость. Раньше я думал, что Гордеев работает один.

— Вы это записали?

— Запишу сегодня, в свою служебную тетрадь. Я её начал вести в марте после Овсянникова — там у меня в графах все ходы Гордеева за этот год, со всеми наблюдениями. Сегодня внесу четвёртое.

— Покажете мне в среду.

— Покажу.

Сычёв вышел.

Я остался один в кабинете.

Открыл новую зелёную тетрадь — в ней до сегодняшнего утра была одна запись о годовщине. Перевернул на пустую страницу. Написал:

Двадцатого июня в десять минут одиннадцатого Сычёв принёс мне анонимку, поступившую в управу в пятницу 17-го. Сычёв держал её три дня — обоснованно, в записке, ради сохранения моего служебного спокойствия в неделю выпускной экзаменации Николая и приезда Анны. Это служебный акт заботы. Я его принимаю.

Анонимка — третий ход Гордеева в полной форме. Копии в Казань Варфоломееву, в Петербург Раздольскому в Минюст. Через 30 дней по ст. 318 — возможен формальный документ. У нас две-три недели на подготовку.

В Гордеевом ходу — третий человек. Не местный. Не из Бережанска. Сычёв расчёл по трём признакам: печатные литеры, точная статья УУ, имя-отчество Раздольского из канцелярии. Морозкин знает приезжего в апреле из Симбирска, у вдовы Воробьёвой на Заречной. Имя выясним к концу недели.

Подумал, дописал ниже отдельной строкой:

Третий ход начинается не в Петербурге и не в Казани, а в Бережанске. В этом — новая тактика Гордеева. Он работает с нашей собственной территории, с наёмным консультантом нового образца. Это серьёзнее, чем казалось.

И ниже, отдельной строкой ещё короче:

Сычёв сказал «у нас есть выбор». В первый раз за полтора года это слово.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик к Анниным письмам.

В понедельник после обеда я зашёл к Морозкину. У него в дому — на Заречной. Летним полуднем у него в зале прохладно, окна на тенистую сторону, на столе самовар горячий не по жаре, а по привычке.

Я начал без преамбулы, передал ему суть анонимки и Сычёвского расчёта о третьем человеке. Морозкин слушал, попивая чай.

Когда я закончил, он сказал:

— Павел Андреевич. У меня два соображения. Первое — про вашего третьего человека. Я вам в субботу утром у школы упомянул про апрельского приезжего у вдовы Воробьёвой. Я его сам видел один раз в мае, на пристани, разговаривал со мной про Симбирский лён. Купец как купец, тогда я ему поверил. Но сейчас, после ваших слов, я перебираю в голове наш разговор и вижу одну деталь, которая меня тогда не зацепила. Он в разговоре упомянул фамилию Раздольский — мельком, как будто к слову. Сказал что-то вроде: «У нас в Симбирске зимой по льняному делу был господин Раздольский, он у нас три недели жил, кое-чему всех научил». Я тогда пропустил мимо ушей — Раздольский у нас в Бережанске был никому не нужен, мне это имя ничего не сказало. А сейчас вижу: знакомство есть. Если он действительно с Раздольским сидел зимой три недели, у него и материалы по нему могут быть, и привычка к его манерам, и канцелярский опыт.

— Имя его — помните?

— Помню. Он мне на пристани свою карточку дал. Лежит у меня в шкатулке вместе со всеми торговыми. Поднимусь, принесу.

Морозкин ушёл наверх. Через минуту вернулся с маленькой картонной карточкой, простой, без украшений. На ней — печатными буквами:

«Андрей Кузьмич Колесников. Купец 2-й гильдии. Симбирск, Большая Саратовская, дом Иванова. Льняная и пеньковая торговля».

Я взял карточку. Перечёл. Имя — Андрей Кузьмич Колесников.

И — в карточке было ещё одно. Шрифт.

Шрифт на карточке был тот же, что в анонимке. Те же литеры, тот же шестой кегль, та же ровная аккуратная подача. Это был один и тот же человек, использующий одну и ту же литерную кассу.

Я положил карточку рядом с собой.

— Савва Парфёнович. Это он.

Морозкин посмотрел на карточку, потом на меня.

— Как Вы установили?

— Шрифт. Это печать с той же кассы, что в анонимке. Если эту карточку напечатал он сам — значит, у него своя ручная литерная касса, переносная. Купцы такие иногда возят, чтобы на ярмарках печатать карточки и формы быстро.

— Логично. Значит, наш третий человек — Андрей Кузьмич Колесников, под видом сукноторговца из Симбирска. Имя, скорее всего, настоящее — карточка с настоящим адресом, проверяемая.

— А второе?

— Второе соображение, Павел Андреевич, — Морозкин помолчал, подобрал чашку с чаем, поставил, — мы сейчас знаем имя. Что мы с этим именем делаем — это Ваш выбор. Я могу с ним частным образом поговорить. Кашин может его выпроводить из города по линии полиции. Сычёв может ничего не делать и через него отследить, что у Гордеева в петербургском плане.

— Я об этом думал. Решение пока не принимаю — посмотрю ещё неделю. Сейчас — нужно собрать о нём всё, что можно. Кто он по канцелярии, где служил, у кого был. Если он действительно пересекался с Раздольским — это не случайный человек, это специалист.

— Я завтра пошлю Никиту в Симбирск с пароходом — он у меня туда часто ездит, пять дней дорога туда-обратно, привезёт справку по Колесникову.

— Сделайте.

Морозкин поднялся, отнёс самовар на боковую полку.