Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Он хотел сказать, Николай, что переход власти не отменяет работы. Ты учишься латыни — латынь тебя не интересует, кто на престоле; тебе нужно её знать, чтобы потом поступать в институт, или работать в гимназии, или просто иметь доступ к старым книгам. Это всё — независимо от Манифеста. Когда Иннокентий Степанович прочёл Манифест и сразу перешёл к acc. cum infinitivo, он этим показал, что между политическим событием и твоей собственной жизнью есть тонкая, но твёрдая граница. На ту сторону — манифесты, на эту — твоя работа. И вторую нельзя отдавать первой.

Николай слушал, не перебивая.

— Это правильный подход, я думаю?

— Это, по-моему, единственный подход для человека, который не во власти. Если ты во власти — у тебя один разговор с историей. Если ты гимназист, или городской голова, или плотник на заводе — у тебя другой. Тебе нужно работать в той рамке, которая есть, и не отдавать ей того, что от неё не зависит.

Николай кивнул.

— Папа. У тебя в управе — что-то меняется из-за этого Манифеста?

— В работе самой — мало. В окружении — да, кое-что. Я завтра пойду к отцу Серафиму, поговорю с ним. У него я лучше пойму, как с этим жить дальше. А ты — занимайся латынью и acc. cum infinitivo. Это сейчас твоя работа.

— Спасибо, папа.

Он вышел. Я остался один в кабинете. На столе передо мной — обычные служебные бумаги к завтрашней повестке, без газеты. Газета осталась в управе, у Сычёва, который её уже подшил в особую папку под названием «Политические документы» — она у него в шкафу с шестидесятых годов, тонкая, всего полтора десятка листов, потому что таких документов в её жизни случалось мало.

Сегодня в этой папке — на один документ больше.

В среду четвёртого мая после полуденной службы я пошёл в Преображенский собор. Серафим в среду обычно в ризнице — просматривает счета, готовит проповедь к пятнице, отвечает на письма приходящим к нему по церковным делам.

Я прошёл боковым входом, через северный придел. В соборе было тихо — служба окончена час назад, прихожане разошлись, дьякон убирал алтарь. Сторож знал меня, провёл к ризнице.

Серафим открыл дверь сразу, как только я постучал.

— Павел Андреевич. Я ждал, что Вы зайдёте на этой неделе.

— Знали, что приду — в связи с Манифестом?

— Знал. Я этот манифест читал в понедельник вечером, в той же газете, что и Вы — у меня свой экземпляр «Казанского телеграфа», Сапожников мне привозит вместе с продуктами. Меня в понедельник вечером не было ни в управе, ни на пристани — я был в соборе, готовил среду. Когда такой документ выходит, мужчины думают сначала в одиночку, потом приходят к разговору. Сегодня среда. Время разговора пришло.

Ризница была небольшая — комната за алтарём, с двумя окнами на восток, простой деревянной мебелью, иконой Сергия Радонежского у двери (та самая, у которой я с ним встречался в декабре после суда — сейчас, в пасмурный весенний день, она была чуть тусклее, чем зимой при свечах, но та же). На столе у окна — раскрытая Библия, серебряный карандаш в подставке, тетрадь с заметками. Серафим в тёмной рясе, с уже привычным внимательным взглядом.

Он жестом пригласил меня сесть. На столе появилось два простых стакана чая в простых же подстаканниках — без угощений, потому что чай в ризнице у Серафима не гостевой, а служебный.

Я сел.

— Отец Серафим. Я хочу Ваш разговор по этому Манифесту.

— У меня к Вам встречный вопрос, Павел Андреевич. Что Вы в нём прочли?

Я ответил тем же путём, каким сам себе формулировал в понедельник.

— Я прочёл, что реформы Александра Николаевича не продолжатся. Не отменяются — но и не продолжаются. Что новое царствование заявляет себя через утверждение самодержавной власти как незыблемой основы. Что Лорис-Меликов в отставке, а Победоносцев — у руля идеологического направления. Что ближайшие десять лет империя пойдёт в логике консолидации, а не реформирования. Это — на политическом уровне. На уровне Бережанска — работа продолжается, но в более осторожной рамке, особенно по школе, по воскресной программе, по любому делу, которое имеет общественный характер.

Серафим слушал внимательно. Когда я закончил — пауза в три-четыре секунды. Это его пауза перед серьёзной формулировкой, я её знал.

Потом — тихо, ровно:

— Это точно, Павел Андреевич. Прибавлю одно. Манифест не уничтожает дел. Он даёт новую рамку. В новой рамке дела делаются труднее, но делаются. И ещё одно: Церковь в этой рамке чувствует себя увереннее, чем в прошлой.

— В каком смысле увереннее?

— В смысле, что в реформистской рамке Церковь была одной из институций, которой пришлось обороняться. Её влияние сужалось, ей задавали неудобные вопросы про её участие в гражданской жизни, про её собственность, про её образование. После первого марта восемьдесят первого года это сужение замедлилось, а с этого Манифеста — оно прекращается. Церковь возвращается в позицию сравнимой с государством силы. Это нам с Вами, Павел Андреевич, тоже на заметку.

— В каком смысле «тоже»?

— В том смысле, что Вам — союзник, пока Вы строите. Не декларируете, а строите. Строение — материя нашей общей работы с Богом. Я Вам это уже говорил в декабре, после суда. Сейчас повторяю в новой рамке: мы с Вами в работе по школе, по воскресной просветительской программе, по фабричной школе Рязанцевой — мы строим. Это в новой рамке принимается. Это — делается легче, чем было раньше.

Это была — самая важная реплика Серафима, которую я слышал от него за эти полтора года. Манифест парадоксально открывал для союза городского головы и Церкви более простые пути, чем были при реформах. Это — историческая ирония, которую я в Нижнеярске видел только в учебниках; здесь, в Бережанске, я её слышал от участника событий, и она звучала не теоретически, а практически.

Я подумал, потом — после короткой паузы:

— Отец Серафим. У меня к Вам тогда такой вопрос. Если в новой рамке Церковь — союзник строителям, а не разрушителям, означает ли это, что Серафимовский тон в проповедях изменится?

Серафим посмотрел на стол, потом на меня.

— Не изменится, Павел Андреевич. Я свой тон выработал за тридцать с лишним лет, его менять под рамку — нельзя. Если Вы тон меняете — Вы из пастыря превращаетесь в политическое лицо, а это другая