Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Прасковья Игнатьевна повела наверх по лестнице. На втором этаже — короткий коридор с тремя дверями, она открыла среднюю.

Малая гостиная.

Небольшая комната, светлая, с двумя окнами на сад. Стены оклеены простыми обоями — бежевые с тонкой полоской. Мебель тёмная, ровная, без вычурностей. У одного из окон — рабочий стол: на нём закрытая тетрадь (видимо, для фабричных расчётов), перо в подставке, чернильница, простая лампа с зелёным абажуром. У второго окна — два кресла у круглого стола под скатертью, чайный прибор уже накрыт, на троих — третья чашка для Прасковьи Игнатьевны: компаньонка остаётся в комнате как обстоятельство приличия для XIX века.

Варвара была в простом тёмно-сером платье, с серебряным узким крестом на тонкой цепочке на шее. Стояла у двери, встретила.

— Здравствуйте, Павел Андреевич. Прасковья Игнатьевна, чаю можно подавать.

Я сел в кресло у круглого стола. Прасковья Игнатьевна разлила чай, поставила на стол варенье — вишнёвое, домашнее, в белой фарфоровой розетке, — сухари с маком, дольки лимона на блюдце. Сама села с третьей чашкой через одно кресло от Варвары и отодвинулась от стола внутренним движением, обозначив, что её здесь нет в качестве участницы разговора, а только в качестве правила приличия.

— Варвара Алексеевна. Это краткая сводка по проекту фабричной школы.

Я положил на стол свою однолистную выжимку.

— Я Вам прочитать дам, чтобы Вы потом могли спрашивать по существу.

Варвара взяла лист. Стала читать.

Она читала медленно, два раза. Я заметил, что она читает не как человек, который ловит общую идею, а как бухгалтер: пробегает глазами по строкам, потом возвращается к графам с цифрами, вычисляет в голове, сходится ли. По её движению глаз было видно — она в каждой графе мысленно подставляла поправочные значения, проверяя, что я учёл и что упустил.

Через две минуты она положила лист на стол.

Три секунды молчания.

— Павел Андреевич. У Вас в смете двадцать рублей в месяц на учителя. Это мало.

— Сколько надо?

— Тридцать пять. За двадцать к Вам придёт человек, который преподавать в гимназии не годится по аттестату. Такой человек в школе для детей рабочих — это будет хуже, чем не было школы. Дети у меня на фабрике уже знают, как стоит ленивый мастер у станка. Если у школы будет ленивый учитель — они её перестанут принимать всерьёз через две недели, и Вам всё придётся переделывать.

— А за тридцать пять?

— За тридцать пять Вам пришлют бывшего семинариста или гимназиста с первой степени, который в провинции готов работать. Их в Казани и в Симбирске сейчас довольно — после прошлогоднего выпуска, плохой год был для столичных мест. Я Вам через свой казанский канал поищу, если Вы согласитесь на тридцать пять.

— Согласен.

— Дальше. Расходы на помещение у Вас не указаны вообще.

— Я предполагал, что это в общем здании школы — у нас приходской школы при соборе уже есть две классные комнаты, одну Краснов готов отдать.

— Краснов отдаёт по доброте. Это надо в смету записать. Не в нулях, а как «арендная плата ноль рублей по соглашению с настоятелем» — иначе через год при новом настоятеле может оказаться, что соглашение не действует. Бумагу подпишите сейчас.

— Согласен. Это формальная мелочь, но Вы правы. Без неё вылезет.

— Третье. Учебные пособия. Двенадцать рублей в год — мало для тридцати учеников. Считайте по карандашам, бумаге, букварям — двадцать пять. Я Вам половину дам, двенадцать с полтиной, на условии, что Вы половину учеников возьмёте с моей фабрики.

Я внутренне отметил: это первое деловое предложение Варвары в этом разговоре. И оно — типично варваринское: она не просто советует, а предлагает партнёрство на условиях, выгодных для её фабрики, но и для проекта.

— Сколько у Вас детей рабочих в фабричных бараках?

— Сорок пять, от пяти до двенадцати лет. Я могу для школы выделить пятнадцать — самых старших, самых годных к учёбе. Возьмёте?

— Возьму. Это хорошо для проекта.

— Тогда у нас почти получается смета. Учитель тридцать пять в месяц — я плачу половину, восемнадцать с полтиной. Помещение ноль с подписью настоятеля. Учебные пособия двадцать пять в год, я плачу половину. Дрова и керосин — это городская казна.

— Я подсчитаю. Похоже, итого Вы платите рублей двести в год.

— Двести семьдесят, если точно. Я готова на это, Павел Андреевич. На проект городской казённой школы я бы не пошла — это была бы чужая работа. А на проект, где половина моих учеников и где я плачу половину расходов, я иду как соучредитель. Это разные вещи.

— Разные, Варвара Алексеевна. Вы предложили лучше, чем я просил.

Варвара чуть улыбнулась. Той самой редкой улыбкой, которую я помнил по декабрю — немного, настоящая, не вызывающая никаких подозрений в кокетстве, потому что у неё кокетство в принципе отсутствует как способность.

— Я в Бережанске последние два года занимаюсь не благотворительностью, Павел Андреевич. Я занимаюсь трудовыми отношениями с моими рабочими. Школа — это часть трудовых отношений. Не благотворительность.

— Я понимаю.

Дальше беседа шла ещё минут десять — мы уточняли детали. Кто составит формальную бумагу для думы (Белкин, я предложил, она согласилась независимо: «он у нас обоих хорошо работает»), кто получит подпись от Краснова и в каком виде (Сычёв оформит за неделю), какой срок открытия (первое сентября восемьдесят второго, к осенней четверти).

К концу разговора Прасковья Игнатьевна налила мне вторую чашку чая.

В этот момент я заметил, что Варвара переменила позу. Сидела ровно, почти служебно, в первый час разговора. Сейчас — чуть откинулась в кресле, плечи мягче, рука с чашкой не такая напряжённая. Это, как я себе мысленно отметил, был её способ показать, что деловая часть разговора окончена. Если я хотел уйти — мог уйти на этом месте. Если бы я хотел остаться ещё на короткий человеческий разговор — она была не против.

Я остался.

Ещё пятнадцать минут говорили о малых вещах. О погоде. О апрельских грачах — Варвара тоже отметила, что в этом году они шумят больше прежнего, у неё в саду на старом тополе три гнезда. О новостях города — она спросила, был ли отец Серафим в этот год в Преображенском без подготовленной проповеди, кажется, на Пасху она такого не помнит.

Я упомянул