Городской голова. Том 3 - Роман Тард

камер был возведён на четверть высоты — около аршина из проектных четырёх. Леса вокруг — деревянные, чистые, на них работали двое: один пожилой, один помоложе.

— Александр Васильич. Как идёт?

— По графику, Павел Андреевич. К концу апреля кожух будет готов целиком, в мае — внутренняя кладка двенадцати камер, к июню — дымоход и обвязка железом. Первый пробный обжиг — июль.

— Тихонов?

— Тихонов на старой печи, у нас сейчас третья партия в обжиге, к субботе раскрытие. Он на новую печь только консультирует — Куликов будет старшим, если возьмём его.

— Контракт с Куликовым подписали?

— Пока договариваемся в письмах. На прошлой неделе он мне написал — согласен на девяносто рублей в месяц с коштом, готов выехать к первому июня. Я хочу к нему в Казань съездить пятого мая лично, проверить — пять лет не виделись.

— Поезжайте. Если он Вам подойдёт — возьмём с первого июня.

— Хорошо.

Подошли к лесам. Хомутов представил работавших:

— Иван Грыдин, плотник. На казанской верфи работал двенадцать лет, к нам пришёл в марте через знакомых Тихонова. И его помощник, Степан, мещанин с Заречной.

Грыдин — мужчина лет тридцати пяти, крепкий, с рыжеватой бородой, в потёртом овчинном полушубке поверх рабочей рубахи. Поздоровался коротко, продолжил работать. У него в руках — топор, рубил леса в чистый размер, без перерасхода.

— Откуда родом, Иван? — спросил я.

— Из Симбирской губернии, Алатырского уезда, барин. Деревня Костыли.

Я заметил про себя: Аграфенин брат-землемер был тоже из Симбирской губернии. Может быть, того же уезда — не успел спросить у Аграфены в декабре, она тогда впервые за пятнадцать лет про брата заговорила, и я не стал расспрашивать о деталях, чтобы не сбивать поток её воспоминаний.

Грыдин взмахнул топором — отщепил ровную полосу от бревна, как нужно. Работает чисто, по расчёту. Хомутов мне таких людей всегда находит — не суетливых, надёжных, без излишних слов.

С Хомутовым перешли к заводской пристани. Деревянный мостик-причал на сваях, в эту весну вода поднялась медленно — два вершка за последнюю неделю. По прошлогоднему опыту, в апреле восемьдесят первого подъём шёл резко, по четыре-пять вершков в день в пик с десятого по двенадцатое; в этом году тренд медленнее. Если так и пойдёт — паводок восемьдесят второго окажется слабее обычного.

— Александр Васильич. Ваш конный посыльный готов?

— Готов. Если за час подъём будет больше двух вершков — выезжает в Бережанск, докладывает Сычёву. Без меня. Мы с Тихоновым на печах, ждать нас не нужно.

— Договорились.

К двенадцати я выехал обратно. К двум был в управе.

В пятницу пятнадцатого апреля Прохор пришёл в кабинет к восьми утра — раньше обычного. На лице — деловая сосредоточенность.

— Барин. Уровень за ночь поднялся на четыре вершка.

Я встал из-за стола.

— Это первый резкий подъём.

— Я тоже так подумал, барин. Первый раз за неделю больше двух за ночь.

— Сычёва ко мне. Морозкина и Добросклонова — посыльных, чтобы оба были в управе через полчаса.

— Слушаюсь.

Прохор вышел.

Через двадцать минут Морозкин и Добросклонов сидели у меня в кабинете. Морозкин — в своей зимне-весенней куртке, в шапке-ушанке, ещё в передней снять не успел; Добросклонов — в полицейской форме, руки на коленях, прямой, как обычно.

Я объяснил коротко. Прошлогодний пик начинался с такого же резкого подъёма на четыре вершка за ночь. Дальше — двое суток подряд по четыре-пять, потом пик и спад. Сегодня — только начало.

Распоряжения: — Морозкин, ваша команда из пяти человек на дамбе по очереди. Точки четыре, семь, десять — приоритет, там в прошлом году была наибольшая нагрузка. Начинаем с проверки, продолжаем подсыпкой песка, если нужно. — Добросклонов, полицейские посты у моста и у точек один и двенадцать с восьми утра, по три смены. К вечеру удвоить, если уровень за день поднимется ещё. — Сычёв с обеда сидит в управе с готовой сводкой по точкам, посыльные от обоих к нему через каждые два часа. — Прохор каждые три часа на пристань — измерение уровня.

Морозкин кивнул:

— Понял, Павел Андреевич. К полудню доложу по точкам.

Добросклонов:

— Полицейские по сменам. К вечеру — удвоение, если будет нужно.

Они вышли.

К полудню Морозкин доложил: точки в порядке, песок подсыпан там, где почва после зимы просела (это были две точки — четвёртая и седьмая, обе ожидаемые). Полицейские у моста — на местах, без замечаний. К вечеру вода поднялась ещё на три вершка. Сычёв вечером, протирая пенсне:

— По графику восемьдесят первого года — это половина пика.

— Значит, ещё двое-трое суток.

— Согласен.

Я уехал домой к семи. Аграфена и Николай уже ужинали — поспешно, у Николая контрольная по математике в субботу, он торопился к учебнику. Глафира подала уху и кашу. Я ел не торопясь — у меня в голове работали графы Сычёва, точки дамбы, расчёт времени.

Спал плохо. Просыпался дважды за ночь — слушал, не идёт ли дождь. Дождя не было. Было только ровное журчание реки, которая в эту ночь продолжала подниматься.

Суббота шестнадцатого апреля. Прохор пришёл в семь утра.

— Барин. Поднялась за ночь на пять вершков.

Это был самый резкий подъём за сезон. По прошлогоднему опыту — день пика, или почти день пика.

К обеду — ещё два вершка. К вечеру — итого один аршин девять вершков выше исходного зимнего уровня. Это было близко к прошлогоднему максимуму (два аршина четыре вершка), но всё ещё ниже на семь вершков.

И — дамба держала.

Морозкинская команда работала у точек четыре и семь. Подсыпали песок, клали мешки. Добросклоновские полицейские у моста. Сычёв в управе с двойной сводкой. Я ездил с проверкой к точкам в обед и вечером — обе работы шли ровно, без шума, без авралов.

К ночи у Прохора в дневнике было записано: «один аршин девять вершков. Дамба ровная».

Я в этот день вернулся домой к десяти вечера. Аграфена ждала с чаем, подала его без слов — она по моему виду в этот день поняла, что в управе у меня было плотно.

— Павел. Ты ел?

— Не помню, Аграфена Тихоновна. Выпил чаю в управе у Сычёва, потом ездил к точкам, потом снова чай. Кажется, не ел.

— Сейчас сходи на кухню, Глафира пироги испекла с капустой. Возьми три, я тебе нагрела.

Я пошёл на кухню.