Городской голова. Том 3 - Роман Тард

обратно в собор для целования икон, я с Аграфеной и Мохначёвыми пошёл со всеми, Варвара со своей няней — судя по направлению, к Заречной слободе, где она с осени восемьдесят первого живёт у замужней сестры.

Внутренне я отметил коротко: «Варвара. Она здесь. Как и должна быть. Чай отложен с ноября — и продолжается отложенным».

Дальнейшее я думать не стал — Пасха не место для разбора отложенных чаёв. Положил эту мысль в закрытый ящик внутри головы, как я положил недели назад список нерешённых вопросов по Залесскому в средний ящик стола.

В семь часов утра воскресенья двадцать восьмого марта мы разговлялись дома.

За большим столом столовой — все восемь: я, Аграфена, Николай, Мохначёвы вчетвером, Кошкин (он зашёл от Морозкина к шести с утра, оба — после короткого ночного отдыха).

Стол был полным. В центре — пасхальный кулич Аграфены: высокий, золотой, с белой сахарной глазурью и крестом из крашеного фруктового мармелада сверху. Рядом — творожная пасха в медной четырёхгранной форме (Аграфена доставала, как обещала, форму матушки покойной). Окорок копчёный — большой, на пятнадцать персон, с соусом из хрена и сметаны. Холодец из говяжьих ножек с лавровым листом и чесноком. Колбасы трёх сортов (Глафира заказывала у Сапожникова в среду). Сыры. Белый хлеб. Крашеные яйца — сорок штук, все красные по бережанскому обычаю, лежат горкой в плетёной корзине посредине. Рябиновая настойка в графине с тонким стеклом — от меня, из моих собственных запасов.

Аграфена встала и сама порезала кулич. Первый кусочек отдала Зине — как обещала. Зина с большой серьёзностью приняла, поблагодарила, начала жевать с тихим удовлетворением.

Все ели с аппетитом — после долгого поста и ночной службы голод был общий. Разговор за столом шёл уже легче, светлее, чем накануне, без сдержанной субботней ноты. Шутили, Зина рассказывала, как в Кашине на постоялом дворе на стене висела большая литография «Бой под Плевной», и что она этой картиной полночи смотрела вместо того, чтобы спать.

К восьми утра разговение пошло своим темпом. Аграфена с Софьей Михайловной встали убирать со стола — две женщины с уважением друг к другу, тихо договариваясь о тарелках. Мохначёв-отец с Николаем перешли в гостиную — у Николая выпускник интересовали тверские дела, и Мохначёв его учил пить чай по-земски, с малиновым вареньем (моим долгушинским — Аграфена специально его достала из кладовой к этому утру). Вера и Зина пошли в комнату Анны — Вера привезла от петербургских девочек Анне большой конверт писем (из её пансиона, плюс несколько от подруг с курсов), и они с Зиной хотели разобрать всё это, уложить в порядке для возврата Анне.

Кошкин остался в столовой со мной.

Он сидел с обычным своим выражением — спокойным, обстоятельным. Допил свой чай, поставил стакан на блюдце, посмотрел на меня прямо.

— Павел Андреевич. Если у Вас найдётся пять минут — я хотел бы Вам сказать одну вещь.

— Слушаю, Анатолий Иванович.

Он помолчал. Я видел, что эту речь он готовил несколько недель — может быть, всю обратную дорогу из Петербурга в январе, потом всю работу у Мохначёва-отца в феврале и марте. Слова у него уже были собраны, оставалось только их произнести.

— Я Анне в Петербурге передал в начале января, что напишу Вам отдельно после Пасхи. Я хотел сделать это в письмах, но раз случилась возможность лично — лучше так. Я Вам должен сказать одну простую вещь: у меня к Анне есть серьёзное чувство. Какое — я сам ещё точно не определил, и я не хочу обращаться к Вам с просьбой о её руке, потому что я не знаю, что это будет — серьёзная привязанность или полноценное предложение. Но я хочу, чтобы Вы знали: я к ней отношусь не так, как ассистент Мохначёва-отца к дочери его соседа. Я к ней отношусь как взрослый человек к взрослому человеку, которого я вижу в особенном свете. Я не буду спешить, и я не буду давить. Если Анна сама не вернётся к этой теме — я не вернусь тоже. Это моё слово.

Я слушал не перебивая. Когда он закончил, я тоже не сразу ответил. Подождал секунд пять.

Это была для Кошкина очень длинная и очень собранная речь. В моей прежней жизни я слышал такие речи иногда от молодых людей, приходивших устраиваться на серьёзную должность — там тоже была эта же манера говорить главное в одной длинной точке, без виражей, с заранее собранным текстом. У Кошкина это было то же самое, перенесённое в семейный контекст: он не предлагал руки, он сообщал положение дел и оставлял Анне свободу.

Я ответил так же ровно.

— Анатолий Иванович. Я Вам благодарен за прямоту. Мне это слышать важно. Скажу Вам в ответ так же прямо: я знаю, что Анна о Вас думает. Она мне писала зимой. Думает она серьёзно, осторожно, с уважением. Решения за неё я принимать не буду. Это её жизнь, и её время. Если она к этой теме вернётся в июне, когда приедет домой — я буду её слушать, не направлять. Если не вернётся — это тоже её решение. Вы мне сейчас сказали то, что я хотел услышать. Спасибо.

Кошкин кивнул один раз. Сдержанно. Допил остатки чая в стакане.

— Спасибо, Павел Андреевич. Я к Морозкину — он меня ждёт к обедне в десятом часу. С Вами и Аграфеной Тихоновной увидимся за обедом.

— Хорошо.

Он встал. Вышел.

Я остался за столом один.

Через окно столовой было видно, как Кошкин шёл по Соборной к Морозкинскому дому — обычным своим обстоятельным шагом, не торопясь, в простом весеннем пальто. Воздух за окном был апрельски тёплый — как будто Пасха в этот год сразу принесла окончательное тепло, без откатов в холода.

Я сидел минуту, может две. Думал просто.

Кошкин в этом разговоре сделал то, чего от него мало кто ожидал бы. Он прямо сказал, что не предложение — а долговременная серьёзная привязанность, которую он не намерен ускорять. Это был ход взрослого человека, не молодого. Анне в этом будет легче, чем если бы он пришёл в июне с прямым сватовством — потому что у неё к этому времени будет ещё полгода Петербурга, и она в нём будет жить иначе, чем сейчас, и её ответ к лету будет не таким, каким был бы сейчас в марте.

Я не знал, что Анна ему ответит.

Но я знал, что