Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— Павел Андреевич. Паводочный лист на эту весну.

Я посмотрел.

Лист был оформлен тем же образом, что наша годовая сводка для Овсянникова в феврале: в графах, на одной странице, в логике одного взгляда. Только тематика — другая.

Слева — уровень воды в реке за последние пять лет, с указанием пика по апрелю каждого года. Год за годом: восемьдесят первый — два аршина четыре вершка над зимним; восьмидесятый — один аршин восемь вершков; семьдесят девятый — два аршина два вершка; семьдесят восьмой — один аршин пять вершков; семьдесят седьмой — два аршина три вершка. Средний пик — около двух аршин. По прошлогодней записи — самый высокий пик за пять лет.

Дальше — двенадцать ключевых точек у дамбы, перечислены по номерам, с подписанными ответственными мещанами по каждой. Первая точка — у Михайловского спуска, ответственный Кутасов; четвёртая — у излучины, ответственный Брянцев (тот, у которого лошади); седьмая — у старого дубового пня, ответственный купец Голиков (этот гласный думы, помните, который полчаса стоял у вестника управы в феврале — теперь его записали ответственным за свою точку дамбы по его же согласию); десятая — у заводской дороги, ответственный Никифор-приказчик (с завода); двенадцатая — у Заречной слободы, ответственный мещанин Кутасов-сын. Все ответственные — местные, у каждого по своей точке за пять лет уже опыт.

Запас мешков: восемьсот готовых на ладах нижнего города, тысяча двести заготовленных к набивке (мешковая ткань закуплена в марте у Сапожникова, сапожниковские мещане и нанятые поденщики набивают в течение паводочной недели по графику).

Запас песка: сорок пять кубов на территории Морозкина. Морозкин в марте уступил по сниженной цене — старообрядческая конгрегация согласилась на ту же цену, что для своих. Это, на минуту скажу, не сюрприз — Морозкин в этом году у меня по делу паводка работает, как будто это его собственная семья находится в зоне риска (его дом стоит на возвышенности, ему лично паводок ничем не грозит, но он работает, потому что он на стороне тех, кто работает).

Сторожевые посты: три смены в сутки начиная с понедельника, по одному человеку на двенадцати точках, плюс полицейский пост у моста — это уже Добросклонов организует.

Внизу листа — отдельная пометка: связь с заводом. Хомутов даст знать через конного посыльного, как только увидит подъём у заводской пристани (она на полтора аршина ниже бережанской, поэтому подъём там виден на шесть-восемь часов раньше). Сычёв с Хомутовым этот канал согласовал ещё в марте.

Я перечёл лист дважды.

Год назад, в апреле восемьдесят первого, такой работы не было.

В прошлом году я в это время поставил собранную на скорую руку команду из пятидесяти добровольцев и за сутки уложил тысячу пятьсот мешков. Был героический подвиг с двенадцатью часами без сна, с четырьмя самозаказанными подводами песка от Сапожникова, с тремя срочными ходатайствами в Казань. После того подвига город неделю опух от усталости, и Сычёв впервые произнёс мне свою формулу: «апрель — разворот».

Сейчас — никакого подвига не нужно.

Передо мной лежал лист, в котором двенадцать точек дамбы расписаны по ответственным с пятилетним опытом, восемьсот мешков лежат готовые, ещё тысяча двести готовы к набивке, сорок пять кубов песка стоят на морозкинской территории по согласованной цене, заводская пристань работает как ранний индикатор, Добросклонов организует посты. И всё это — собрано не за сутки, а за месяц предварительной подготовки, методично, по графам.

Я подумал короткое, ясное:

«Подвиг — это всегда признак того, что система не сработала. Если в этом году не будет подвига — значит, в прошлом году я ту систему уже строил, не зная, что строю».

— Фёдор Игнатьич. Это образцовая работа.

— Это, Павел Андреевич, не моя одна работа. Это ваша концепция, я её только в графы развёл.

— Не отказывайтесь от своей доли. Концепция концепцией, а двенадцать ответственных, пятилетние пики, и кубы песка по согласованной цене — это уже не концепция, это организация.

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Хорошо. Принято.

Это у нас с ним ритуал такой: когда я ему даю прямую служебную благодарность, он формально признаёт. Не «спасибо», не «весьма польщён», а просто «принято».

Я вернул лист на стол, перевернул на чистую сторону, начал записывать распоряжения по сегодняшнему дню.

К одиннадцати утра в кабинет зашёл Прохор — за обычной порцией утренних поручений. Я спросил его:

— Прохор. Ты с сегодняшнего дня по паводочному делу — измеритель уровня воды. Каждое утро в семь и каждый вечер в шесть выходишь на пристань, отмечаешь по столбу с насечками уровень, докладываешь Сычёву и мне. Получишь за это полтину в неделю — отдельно от полтины за наблюдение по вестнику.

Прохор постоял минуту молча. Шапка под мышкой.

— Барин. Это, выходит, я в управе скоро больше получать буду, чем приказчик в средней лавке. Вы случайно не ошиблись расчётом?

— Не ошибся, Прохор. Ты по двум должностям — наблюдатель по вестнику и измеритель воды. Это две работы.

— А это не положено по штатному расписанию? Я Сычёва спросил вчера, он сказал — у нас расписание гибкое, потому что у головы голова работает.

Я улыбнулся в бороду.

— Сычёв правильно сказал. Расписание у нас гибкое. Под тебя графу заведём — «измеритель», в смету впишем по статье паводочных расходов.

— Хорошо, барин. Я согласен. Только как же я с шапкой буду на пристани в семь утра — там сейчас ещё ветер с реки, ухи мерзнут?

— Купи себе папаху из казённых паводочных, на полтину Сапожников отпустит без вопросов. Ты теперь у нас при должности.

— Папаху в апреле, барин? Это что ж я тогда за франт буду?

— Прохор. У службы свои правила. Папаха — это не франтовство, это казённая защита от речного ветра. Будешь в ней четыре раза в день — утром, в обед, вечером и в ночь по выходному дню. Привыкнешь.

Прохор вышел, переваривая своё повышение в чине.

В среду тринадцатого апреля я выехал на завод. Двойная цель: проверить ход строительства второй печи и осмотреть заводскую пристань как первую контрольную точку для паводка.

С Ерофеем выехал в восемь утра. На Заводской дороге — апрельская грязь, ехали медленно, к десяти были у проходной.

Хомутов встретил у фундамента второй печи. Кирпичный кожух будущей кольцевой печи на двенадцать