Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— Павел Андреевич. Я в декабре получил от Вашей дочери открытку с поздравлением. Она ровно писала. У неё хорошо в Петербурге?

— Хорошо, Николай Петрович. Освоилась за полгода. Подруги, Сеченов лекции читает, в свободное время гуляет по набережной, ходит на лабораторные.

— Это редкий случай — девушке учиться в Петербурге. Я тоже свою Веру рассматривал на следующий год Бестужевские курсы, но Софья Михайловна — сестра моя, она у нас в семье после смерти жены за дочерьми смотрит — убедила меня, что Вера к самостоятельности ещё не готова. Анна, видимо, готова была.

— Анне в семнадцать лет — да. У каждого свой темп.

Я отвечал ровно. Мохначёв в своей реплике хотел проверить, как я отзываюсь о готовности дочерей к взрослой жизни вообще — это был тонкий тест, вписанный в обычный разговор. Я ему дал то, что он мог использовать как угодно, без расширения темы.

Софья Михайловна слушала, не вмешиваясь. У неё за столом была своя манера — слушать внимательно, но в общую беседу не подключаться, кроме как с короткими реплликами в адрес дочерей или Аграфены.

Кошкин в этой сцене произнёс одну реплику. В ответ на вопрос Аграфены про дорогу:

— Аграфена Тихоновна, дорога обыкновенная. Сани в Кашине пришлось менять — у одного полоза вышел гвоздь, замена заняла полтора часа. Местные кузнецы у нас, я заметил, работают ровно, без нажима. Это, наверное, признак хорошего хозяйства.

Это была типичная кошкинская реплика — обстоятельная, с маленьким наблюдением, которое могло бы быть случайным, но при внимательном слушании становилось точкой уважения. Аграфена и я её мысленно отметили — Аграфена потом мне в кабинете перед сном скажет: «Этот мальчик внимательный. Он не из тех, кто будет с шумом».

Зина в один момент за ужином, во время разговора о петербургских делах, не выдержала и спросила, обращаясь сразу ко всему столу:

— Папа, а у вас в Бережанске в собор по Пасхе все купцы ходят или только половина?

Мохначёв слегка приподнял бровь — у девочки в Тверь дома такие реплики не приветствовались, но сейчас, в гостях, было неудобно её одёргивать.

Я ответил за хозяина дома:

— Зиночка, у нас все, кто себя считает хоть сколько-то купцом или мещанином. Это в Бережанске обычай, восходящий ещё к деду моему. А что — у вас в Твери только половина?

— Папа говорит — да. У нас старообрядцы в свой молельный дом, лютеране — в свою кирху, ещё кто-то — никуда вообще. У нас по Пасхе по улицам ходишь — половина людей дома сидит. А у вас как будто весь город пуст, кроме собора.

— У нас город меньше Твери почти втрое. По меньшему городу проще держать обычай.

— А, понятно. А у Вас купцы все православные?

— Не все. Ростовщик наш — еврейской веры. Один лютеранин — врач, Вебер. Один заводчик — старообрядец, Морозкин. Остальные — да, православные.

— А они тоже в этот собор пойдут или нет?

— Каждый — в своё.

— А почему тогда у вас весь город — в один?

Мохначёв за этой репликой, не выдержав, вмешался:

— Зина. Ты у Павла Андреевича в гостях. Не превращай Пасху в социологическое исследование.

Зина смущённо замолчала. Аграфена посмотрела на неё с теплотой.

— Зиночка, ты в моём возрасте таких вопросов задавать не будешь, потому что к тому времени всё это разъяснится само. А пока — задавай. У моей Анны в твоём возрасте таких вопросов было больше, чем ответов у меня.

Зина улыбнулась — застенчиво, благодарно, по-девичьи.

Это была тёплая точка ужина. Зина после неё уже не стеснялась за столом — спрашивала про Бережанск ещё несколько раз, но уже без социологии: про сани, про лошадей, про то, какие пироги у нас на Пасху делает Аграфена и можно ли ей утром, когда будут разговляться, попробовать первой кусочек кулича.

Аграфена пообещала: «Первый кусочек я тебе самой отрежу, Зиночка. Кулич сегодня печь начну в пять утра, он будет горячий и красивый».

Зина до конца ужина уже считала, что Бережанск — её любимый город России.

В одиннадцать часов вечера мы пошли в Преображенский собор на ночную службу.

Народу — весь Бережанск. У южного клироса стояли Ивашины — Гавриил Александрович с Ольгой Кузьминичной, она сегодня в чёрном платье с белым воротничком и в новом золотом крестике на тонкой цепочке. Сычёв с Глафирой Климентьевной — в среднем ряду, оба со свечами. Морозкин в своём обычном углу у иконы Николая Угодника — сегодня привёл с собой Кошкина (Кошкин в гостях, и Морозкин по русскому обычаю показывает ему собор). У северного входа, как всегда, стоял Цукерман с сыном Лазарем (Лазарь приехал из Казани к Пасхе, я его впервые видел — высокий, худой, в очках). Цукерман в православной службе участия не принимает, но приходит всегда — стоит у двери, кланяется издалека священнику, выходит первым. Это его собственный обряд уважения к чужой вере.

Я с Аграфеной и Николаем стоял в среднем ряду. Мохначёвы — рядом справа: Николай Петрович с Софьей Михайловной впереди, Вера и Зина за ними. Зина за всю службу не выпустила из руки свечи — стояла прямо, серьёзно, по-взрослому.

Серафим служил ровно. Голос у него к Пасхе всегда становился чуть выше обычного — это его особенность, он сам про неё мне в декабре говорил, что в большие службы у него внутренне открывается какой-то регистр, который в обычные молебны заперт.

В половине третьего ночи начался крестный ход. Народ вышел на улицу со свечами, обошёл собор по часовой стрелке, остановился на паперти. Серафим возгласил «Христос воскресе!» — народ ответил «Воистину воскресе!». Это было мощно — тысячные по виду свечи, морозный весенний воздух, чёткий хор.

В этот момент, в дальней части толпы, у восточной стороны собора, я увидел знакомое лицо.

Варвара Алексеевна Рязанцева. В простом тёмно-синем платье, волосы под белой косынкой по обряду, рядом — её старая няня (имя няни мне не было известно). Она стояла во второй линии от стены, со свечой, серьёзная, в слабом свете свечного огня лицо её было таким же, каким я его знал по ноябрю восемьдесят первого, но чуть строже, чуть осенне-весеннее.

Наши взгляды на одно мгновение пересеклись.

Я кивнул ей издалека — короткий мужской знак приветствия на расстоянии. Она ответила наклоном головы. Без улыбки. Без ничего больше.

И — разошлись. Толпа двинулась