Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Чёрное пальто он не снял — сел в кресло у моего стола в верхнем платье. Это означало, что разговор будет короткий. Цукерман в долгие беседы пальто всегда снимает; в короткие — оставляет.

Я доложил ему дело тремя предложениями. Хомутов готов начать вторую печь Хофмана на двенадцать камер. Стоимость с материалами — две тысячи сто рублей. У меня свободных тысяча триста, нужен заём восемьсот рублей под оборот первой партии и подряды на лето. Залог — паевая доля в кирпичном товариществе через нотариальное согласие Морозкина или сам факт договора подряда на Воскресенский собор второй очереди при его подписании.

Цукерман выслушал меня до конца, не перебивая. У него за два года знакомства выработалось такое правило — выслушивать всё до точки, а потом отвечать. Если у собеседника после первой же фразы есть что добавить, оно отнимет у него ясность. Цукерман с ясностью работает в первую очередь, остальное вторично.

Когда я закончил, Цукерман помолчал три секунды.

— Павел Андреевич. Восемьсот рублей я Вам выдам.

— Под какой процент?

— Пять годовых. Без особых залогов. На полгода. Возврат — двадцатого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года. Никаких бумаг сверх обычной расписки не нужно.

Я не сразу ответил.

Пять процентов годовых на восемьсот рублей за полгода — это двадцать рублей. Стандартная цукермановская такса для бережанских мещан — десять процентов; для серьёзных купцов — шесть-семь; для лиц, у которых у Цукермана налажен график возврата без скандалов, — иногда шесть. Пять — это меньше любой его обычной нормы.

— Аарон Моисеич. Это неожиданно мягко.

Цукерман в этот момент посмотрел на меня прямо, не отводя взгляда. У него такой манеры — смотреть прямо — за полтора года я почти не видел; обычно он отводит, когда называет цифру, и смотрит в стену поверх моего плеча. Сейчас — прямо.

— Павел Андреевич. Вы у меня лучший должник в Бережанске. У меня в банке у Вас триста двадцать четыре рубля и семьдесят копеек ежемесячно поступают по графику с шестьдесят первого месяца. Пять процентов — это потому, что я считаю риски не по бумаге, а по человеку. У Вас риск меньше, чем у архиерея. Это моё деловое решение. Я не делаю Вам одолжения. Я делаю Вам цену по работе.

— Я благодарен, Аарон Моисеич.

— Не за что. Я Вам уже сказал — не одолжение. К понедельнику деньги переведу через конторщика. На следующей неделе пишите расписку, заверим у Пивоварова.

Он встал. Я тоже встал. Рукопожатие — ровное, сухое, его обычное.

В дверях он добавил, не поворачиваясь:

— Вторая печь у Хомутова — это правильное движение. Если у Вас по подрядам на лето будет вопрос, пишите. У меня в Казани в архитекторской палате есть один знакомый, может пригодиться.

— Спасибо, Аарон Моисеич.

Он вышел.

Я сел.

Через полминуты в кабинет вошёл Прохор — с неестественно осторожным выражением лица. Он у меня в передней через приоткрытую дверь часто слышит то, что не должен слышать; обычно об этом не говорит. Сегодня — пришёл сам.

— Барин. Виноват, я случайно слышал. Аарон Моисеич сказал — у Вас риск меньше, чем у архиерея. Я только хотел спросить — это похвала или нет? Архиерей — он же святой человек, у него вообще никакого риска быть не должно по идее. А выходит — у Вас ещё меньше? Это, барин, по-нашему, по православному, как-то нехорошо звучит, что головы города ставят выше архиерея в денежных делах. Я не разбираюсь, конечно, но…

Я хохотнул в бороду. Совсем коротко, без шума.

— Прохор. У ростовщиков своя ирония. По делу Аарон Моисеич сказал, что я плачу в срок и без скандалов, а архиерей у него в книге задолжал триста двадцать рублей с прошлого Покрова и платит частями. Это не богословие, это бухгалтерия.

Прохор задумался секунды две.

— А, понял, барин. Тогда хорошо. А то я уже подумал — что ж это, барин у нас выше архиерея в каких-то делах, надо бы отцу Серафиму на исповедь сходить. А оказывается — архиерей у Аарона Моисеича в долгу, ну тогда понятно. Тогда виноват, что заговорил.

— Иди, Прохор. И никому об этом ни слова.

— Какая речь, барин. Бухгалтерия — это даже не сплетня.

Он вышел.

Я записал в зелёную тетрадь короткую строку: «19 марта. Цукерман. Восемьсот рублей под пять годовых. Хомутов начнёт вторую печь на следующей неделе».

Письмо Хомутову с этой же запиской отдал в обед Прохору. Хомутов получит в понедельник днём — вместе с поступлением денег от Цукермана. К среде — в управе разговор о сроках, поставщиках, графике стройки.

В четверг двадцать четвёртого марта дома уже шла подготовка к Пасхе.

Мне в столовой за чаем вечером было хорошо видно, как этот процесс идёт. Аграфена руководила. На втором этаже Глафира с двумя нанятыми временно горничными — обе из мещанских семей по Заречной — мыли полы, выбивали ковры на дворе, развешивали чистое бельё в гостевых комнатах. Сама Аграфена сидела в гостиной перед своей лампой и вышивала новые наволочки для Веры и Зины. У них с Анной в комнате две кровати; девочки будут спать вместе.

Я читал «Казанские губернские ведомости» — среднюю утреннюю — и отмечал бытовое: на Соборной у меня под окном последний снег уходил в воду, лужи стояли по щиколотку, вокруг старого тополя у собора с понедельника появились грачи (числом пять — один большой и четыре поменьше, видимо, пара со стайкой прошлогоднего выводка). Это была настоящая ранняя весна, без снежных откатов.

Аграфена вошла в столовую с длинным списком в руке. Села напротив, положила список на стол.

— Павел. Это докупки на завтра. Просмотри — может, что-то добавишь.

Я просмотрел: окорок, рыба для холодца, два десятка яиц для крашения, изюм для кулича, миндаль, шафран, белая мука высшего сорта, мёд, ром для пасхального теста.

— Аграфена Тихоновна. Вы это всё в течение пятницы успеете?

— Должна. Глафира мне в этих закупках не помощница — она хороший пекарь, но не пасхальный. Пасхальный кулич я буду печь сама, в субботу с пяти утра. Глафира — в помощниках.

— А пасха творожная?

— Тоже сама. У меня формы матушки покойной — медные, четырёхгранные, на двенадцать персон каждая. Я их с восьмидесятого не доставала, в этом году — достану.

С восьмидесятого. Это была чистая стрешневская хронология — я