Городской голова. Том 3 - Роман Тард

И — рассмеялся в бороду.

Ильинский смотрел внимательно, не понимая.

— Я что-то не так сказал?

— Андрей Кириллыч. Вы у меня как Алексей Степанович при дворе Александра Третьего — ровно тогда, когда я думаю о высоком, Вы напоминаете мне о торговле.

— Кто такой Алексей Степанович?

— Никто, Андрей Кириллыч. Это моя выдумка. Я хотел сказать — у Вас удивительный талант: я только что вышел из тяжёлого канцелярского разговора, голова занята Варфоломеевым, советниками, петербургскими бумагами, а Вы мне тут — про ножички. И знаете что? Это меня переключает. Это и есть Ваше ремесло. Спасибо.

Ильинский улыбнулся в бородку.

— Это, Павел Андреевич, моё ремесло. Не я выбрал. Я в нём полвека.

— Возьму одну штуку. Сычёву подарю на Пасху.

— Прекрасно. Завтра с утра отдам.

Я допил чай. Татьяна принесла второй чайник. Мы сидели ещё час. Разговор шёл о малозначимом — про погоду в Казани, про вторую очередь Воскресенского собора (Ильинский знал, что архитектор уже выбрал поставщиков, и что бережанский кирпич у архитектора лежит на столе как один из вариантов), про здоровье Татьяны (у неё с осени болит спина, Ильинский подкупил у Цукерманского — другого, не нашего, тёзки — какую-то немецкую мазь, помогает).

К пяти вечера я ушёл к себе в горницу — лёг отдохнуть после дороги.

Заснул мгновенно. Проспал до восьми. На ужин Татьяна подала холодную закуску — буженину, солёные грибы, ржаной хлеб. Поужинал без аппетита (после щей и каши днём ещё не проголодался). Лёг рано, в одиннадцатом часу.

Ночь спал ровно.

В воскресенье в шесть утра выехал. К полудню был в Бережанске.

Дома — Аграфена и Николай как раз садились обедать. Я приехал в обычном пальто, шинель оставил у Прохора (она подсохла после вчерашней оттепели, чуть пахла подвалом). За обедом — ничего особенного, тихий воскресный стол. Глафира подала рассольник из субботней потроховой основы.

Аграфена спросила:

— Ну, Павел, как новый советник?

— Сухой, точный. Не злой, но и не тёплый. С ним работать будет сложнее, чем с Михаилом Петровичем.

— Бестужев?

— Бестужев — другое дело. Он, кажется, мне сочувствует. Но это пока — первое впечатление. Закрепится оно или нет, увидим за месяц.

— А Михаил Петрович в Вятке — устроился?

— Письма пока нет. Должно прийти на следующей неделе. Там четыре дня дорога, плюс он, наверное, два-три дня обустраивался — сегодня уже, наверное, и устроился.

Николай в этом разговоре не участвовал — он в этот мартовский день готовился к контрольной по математике в понедельник, у него Сидорович задал серию уравнений второй степени, которые он разбирал за обедом в голове, и было видно, что он одной частью с нами, а другой — с уравнениями.

После обеда я ушёл в кабинет.

Открыл зелёную тетрадь.

11–13 марта. Знакомство с Варфоломеевым через Бестужева в Казани. Варфоломеев — холодный, по-канцелярски точный, не враг. Год не примет ничьей стороны. Моя задача — за этот год не сложить ему убеждение против. Это значит — работа в обычном режиме, без рывков и без демонстраций.

Подумал. Дописал ниже:

Бестужев — окончательно дружеский тон. На лестнице после встречи прямо сказал «работайте с Варфоломеевым как с Долгушиным — будет ровно». Это его частное мнение. В Казани у меня неожиданно появился второй — после уехавшего Долгушина — частный союзник.

Подумал ещё. Дописал:

Морозкинский канал и Ильинский подтвердили одно и то же — Варфоломеев в первый год пишет себе картину, потом по ней работает. Значит, работаю по-обычному. Никаких особенных шагов. Никаких лишних формулировок.

Закрыл тетрадь.

На столе у меня в этот день стояло две вещи рядом. Слева — банка малинового варенья от Долгушина, полупустая, из неё за полторы недели я съел половину (Глафира иногда подаёт мне его к утреннему чаю, по две чайные ложки, я разрешил, при условии, что банка стоит у меня в кабинете и Глафира забирает только то, что я ей вынесу сам). Справа — список нерешённых вопросов по Залесскому, который я брал в Казань и привёз обратно, не пустив в дело (Варфоломеев его не запросил, я сам его не показал — это было бы избыточно).

Долгушин уехал, но варенье его в кабинете ещё стоит.

Варфоломеев приехал, но место его в Казани — пока холодное, без личной ноты. Варенье его, если оно есть, мне неизвестно.

Это были две детали в одном кабинете, обозначавшие одну смену рук в одной губернии. Внешне — формальная, протокольная смена. Внутренне — переход от человека, который за год работы со мной стал почти другом, к человеку, с которым у меня в ближайшие месяцы будут идти ровные служебные отношения, и который в конце года, может быть, будет на моей стороне, а может быть — нет.

Это второй раз за зиму Бережанск переходит в новое рабочее состояние. Первый раз — после новогоднего письма Анны и появления дочери в Петербурге. Теперь — после смены казанского советника.

Я взял со стола банку с малиновым вареньем, отнёс на кухню, попросил Глафиру убрать в кладовую. «Глафира, вторую половину прибереги на Пасху. К Пасхе варенья своего ещё не будет, а это пускай будет — в память человека, который его подарил».

Глафира кивнула, забрала банку.

Я вернулся в кабинет. На столе остался только список нерешённых вопросов по Залесскому.

Положил его в основную папку, в средний ящик стола. Шпагатный узел подвязал на новом месте.

Закрыл ящик.

В Бережанске стоял мартовский воскресный вечер. На улице — тающие сугробы, за окном — ровный шум капели с крыши, ребятишки на углу гоняли по подтаявшему льду. Через десять дней начнётся Страстная неделя, через две — Пасха. До Пасхи у меня — обычный рабочий ритм. С Варфоломеевым — без рывков. С Бестужевым — благодарным молчанием. С Долгушиным — письмом, которое я напишу ему на следующей неделе, как раз когда он успеет в Вятке устроиться.

Зима кончалась. Это я записал в тетради десять дней спустя, после первой партии. А сегодня, в воскресенье тринадцатого марта, я этого ещё не записывал — но в кабинете уже было то ощущение, которое я через десять дней опишу.

Я погасил лампу. Вышел из кабинета.

Глава 13

В субботу девятнадцатого марта Аарон Моисеич Цукерман пришёл ко мне в управу к одиннадцати утра — точно по записке, которую я отправил