Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Три секунды паузы.

— По какой работе?

— У меня в думском комитете лежит проект устройства фабричной школы для детей рабочих — на двадцать-тридцать учеников. Бежевая идея пока, не доведена. Я думал, что Вы как хозяйка фабрики на двести рабочих можете сказать, что бы там работало, а что — нет. Без Вашего совета этот проект не закрою.

Варвара смотрела на меня ещё секунду. Потом — короткое:

— Зайдите.

— Когда удобно?

— Понедельник двадцать пятое апреля, после трёх часов пополудни. Я в доме. Прасковья Игнатьевна проводит вас по карте, если запутаетесь — Торговая четырнадцать.

— Я найду.

— Тогда до понедельника, Павел Андреевич.

— До понедельника, Варвара Алексеевна.

Кивок. Улыбки нет. Прасковья Игнатьевна присоединилась к Варваре, они пошли дальше — в сторону Гостиного ряда, по своим делам.

Я пошёл к управе.

По дороге у меня в голове шла одна короткая внутренняя точка, которую я для себя сформулировал отчётливо. Я к ней пошёл с проектом школы. Это не уловка — это правда: фабричная школа в думе лежит, мне нужен её совет. Но если бы такой работы не было, я бы её придумал ещё неделю назад. Это, конечно, понимаем мы оба — она и я. Это не делает разговор фальшивым: оба понимают, что зацепка деловая, и оба её признают деловой. Декабрьский разговор о чае «после войны» был возможен в декабре. Сейчас, в апреле второго года, у нас обоих другая жизнь — у меня большая управа, у неё работающая фабрика. Войти в эту другую жизнь через чай — было бы ошибкой эпохи. Войти через школу — естественно.

Я шёл по Соборной, и мне это решение казалось правильным.

В понедельник утром я попросил Сычёва принести мне проект устройства фабричной школы из думского архива. Сычёв сходил, нашёл за десять минут — папка тонкая, полтора листа, без подписи. Проект внесён в комитет ещё в феврале по инициативе Краснова, обсуждался один раз и в следующую повестку не вошёл, потому что Краснов сам не двигал, а у меня в феврале были другие заботы.

Я провёл час до обеда, делая краткую выжимку на одной странице. По принципу одной страницы, как для всего: что предлагается, какие учителя, какие предметы, какие расходы, кто возможные финансёры. Этим принципом я пользуюсь теперь ко всему — паводочный лист, бюджетная сводка, проект школы. Сычёв давно понял эту логику и в каждом служебном документе, который он мне передаёт на согласование, теперь сам готовит однострочную сводку сверху.

— Фёдор Игнатьич. Я сегодня к трём пополудни иду на Торговую к Варваре Алексеевне Рязанцевой. По проекту фабричной школы.

— Хорошо. Вернётесь — нужно будет обновить смету.

— Если она согласится поучаствовать, проект сдвинется к маю. Если откажет — отложим до осени.

Сычёв принял к сведению без особенного выражения. Он за полтора года знакомства со мной научился не реагировать на сложные служебные ходы — он их просто принимает к сведению и работает дальше. У него есть редкая чиновничья дисциплина: не задавать вопросы, на которые ответы нужны не ему, а только самому себе.

В два часа пришёл Прохор за поручениями. Шапка под мышкой, лицо весеннее, нос чуть розовый — он каждый день два раза на пристани измеряет уровень воды, который сейчас уже падает спокойно по два-три вершка в неделю.

— Прохор. Ты у Сапожникова в субботу был, когда я мешковую ткань заказывал. Ты на Соборной встречал Варвару Алексеевну Рязанцеву?

Прохор немного смутился, потом приобрёл серьёзный вид.

— Барин. Я их встречал, шла она с Прасковьей Игнатьевной. Я им поклонился, как мне Сычёв учил в декабре — голову вниз, плечи ровно, без нагибания. Прасковья Игнатьевна меня узнала сразу, спросила про здоровье Аграфены Тихоновны. Я ответил, что у нас всё хорошо. Барыня Варвара Алексеевна на меня смотрела внимательно. Потом спросила: «Прохор, ты у Стрешневых дворником с какого года?» Я сказал — с восьмидесятого, сменил у них старого Кузьму, царство ему небесное.

— И?

— Она кивнула и пошла дальше. Барин, по-моему, я прошёл проверку. Я в этом не уверен, но мне так показалось.

Я не выдержал — улыбнулся в бороду.

— Прохор. Ты у меня единственный человек, который может сказать «я прошёл проверку» про разговор с барыней, который длился двадцать секунд. И при этом — может быть, ты прав.

— А, барин, какая у нас тут проверка? Я ж и не знаю даже. Барыня Варвара Алексеевна — она у нас хорошо известная, по делу мужнего наследства, ну и по Стрешневскому суду в декабре. Я у неё на крыльце суда стоял в декабре, когда вас Михаил Петрович из Казани отвозил к санам. Тогда я её только издалека видел. Сегодня — близко. Прасковья Игнатьевна меня спрашивала — спокойно, по-доброму, как тётушка спрашивает у племянника.

— Прасковья Игнатьевна — старая Кузьмина знакомая, кстати.

— Да, барин, я понял. Они в одно время в Бережанске жили, у Кузьмы дочь у Прасковьи Игнатьевны в няньках состояла когда-то, это давняя история. Я Кузьму застал перед его смертью только два месяца, он мне всё это и рассказал в первую неделю.

— Ну, значит, ты у Прасковьи Игнатьевны в книжке записан как наследник Кузьмы.

— Барин, я бы не возражал. У этой книжки полезная сторона.

Прохор принял от меня мелкие поручения и ушёл. Я остался один.

В половине третьего я взял свою однолистную выжимку, надел весеннее пальто (в третий за зиму день — оттепельное, без шубы, без тяжёлой шинели, пальто из светло-серого сукна, которое Глафира на прошлой неделе достала из шкафа и вычистила), вышел из управы. Торговая в десяти минутах от Соборной, дошёл пешком.

Дом Варвары Алексеевны на Торговой, четырнадцать — каменный, двухэтажный, аккуратный, с резными ставнями и невысоким чугунным забором. Сад в апреле был ещё голый, без листьев, но деревья — старые, ухоженные, видно, что за ними кто-то годами следит. Сирень у крыльца в эту весну уже набирала бутоны.

Прасковья Игнатьевна открыла калитку.

— Заходите, Павел Андреевич. Барыня в малой гостиной на втором этаже.

В передней было просто: маленькая скамья, вешалка для шуб, ковровая дорожка тёмная, без лишних украшений. На стене — две литографии в рамах (одна из Тверской губернии, видимо, привезена из Твери, где Варвара родилась; вторая — церковная, из