Городской голова. Том 3 - Роман Тард

В одиннадцать лёг спать. На этот раз спал ровно.

Воскресенье семнадцатое апреля. Прохор в семь утра — с особенным выражением лица.

— Барин. За ночь — один вершок.

— Один?

— Один. Я три раза измерял, чтоб точно. Один.

— Это пик.

— Барин?

— Резко замедлилось — значит, пик. Через двое суток вода начнёт падать. Паводок восемьдесят второго проходит.

Прохор стоял с дневником в руке, как будто не верил.

— То есть, барин, мы… проскочили?

— Мы не проскочили, Прохор. Мы выдержали. Это — другое.

К обеду — без изменений. К вечеру — ещё ноль. Вода стояла.

В одиннадцать утра в Преображенском соборе — воскресная литургия. Я был с Аграфеной и Николаем (Николай — после контрольной, четвёрка с плюсом, он о ней почти не упомянул, потому что в семье уже не первый месяц никто не делает из его оценок события).

Серафим в проповеди в этот день — не читал из заранее подготовленных текстов. Это у него редко случается, обычно проповедь у него по канону, с цитатами и расчётом. В этот день он встал на амвоне, посмотрел на собравшихся, помолчал, потом сказал просто:

«Братья и сёстры. Вода — пройдёт. Дамба — стоит. Эта работа в этом году видна не подвигом, а тишиной. Год назад мы её узнавали по подвигу. В этом году узнаём по тому, что ничего не произошло. Это разные вещи, и важно понимать, что вторая — выше».

Дальше — по канону, обычная воскресная проповедь.

Я слушал и записал в голове эту фразу — «работа, которая видна не подвигом, а тишиной». Вечером дома, в кабинете, перенёс её в свою рабочую тетрадь — отдельной строкой, с пометкой «Серафим, проповедь 17 апреля».

После литургии — Прохор подошёл ко мне на крыльце собора. С особым деликатным видом, шапку держит за козырёк перед собой.

— Барин. У меня к Вам деликатный вопрос.

— Слушаю, Прохор.

— Я в этом году прибавил два вершка к моему столбу с насечками на пристани.

— Зачем?

— Потому что после ледохода в этот год река сильнее на берег давит — лёд сошёл с боков, не как в прошлом году, и начальная точка у меня сдвинулась. Я насечку нанёс новую, на два вершка ниже. Но получается, что в прошлом году была одна шкала, в этом другая, и если кто-то будет потом сравнивать наши записи — может выйти путаница. Я хотел бы оба варианта в дневнике пометить — старый и новый. Это не лишняя работа, барин?

Я посмотрел на Прохора.

Прохор стоял в простой синей рубашке поверх жилета, в новой папахе (купил-таки, на полтину у Сапожникова), нос чуть розовый от ветра. Лицо у него было серьёзное, почти научное.

Я ответил спокойно, без улыбки:

— Прохор. Это не просто не лишняя работа. Это идеально правильная работа. Я бы такому методическому подходу у любого чиновника обрадовался. Помечайте оба, в шапке листа напишите: новая шкала с такого-то числа, для сравнимости пересчитывать так-то. Это, Прохор, образцовая работа измерителя. У вас редкий природный инстинкт к точности.

Прохор кивнул. Помолчал.

— Так Вы меня в «методические работы» зачислили, барин? Я не возражаю — но у Сычёва спросите, есть ли такая графа в штатном расписании.

Я не выдержал — рассмеялся в бороду. Это уже у Прохора в этом году вторая хорошая шутка про «штатное расписание».

— У нас, Прохор, штатное расписание гибкое. Под тебя графу заведём.

— Слушаюсь, барин.

Он надел папаху обратно, кивнул мне, пошёл к Соборной — у него на дороге дом, к семье до полудня, потом на пристань на трёхчасовое измерение.

Я смотрел ему вслед. Прохор в этом году у меня превратился из дворового слуги в рабочую единицу, которой я доверяю не только бытовые поручения, но и измерительную дисциплину. Это, наверное, тоже один из тихих итогов года — людей, которые год назад были просто «при доме», и которые сейчас — на службе по своему собственному голосу.

В понедельник восемнадцатого апреля вода упала на два вершка за сутки. Во вторник — на три. К среде — на четыре. Паводок восемьдесят второго года прошёл.

В пятницу двадцать второго апреля Сычёв принёс мне финальный отчёт по паводочному периоду. Двенадцать дней. Расходы городской казны — сто восемьдесят шесть рублей.

В прошлом году расходы за паводочный период составили тысячу сто сорок рублей, без учёта частных пожертвований мешков и людей.

Шестикратное снижение.

И это — без потерь, без аварий, без героического собрания добровольцев в полночь, как было год назад.

Я прочёл отчёт. Сложил вчетверо. Положил в среднюю папку, ту, в которой собирается общая работа года — она у меня называется «Городские дела восемьдесят второго», заведена в январе.

Открыл зелёную тетрадь.

11–22 апреля. Паводок второго года. Прошёл. Без подвига. Расходы 186 ₽ против 1140 в прошлом году. Дамба стояла. Морозкинская команда работала по точкам. Сычёв вёл сводки. Серафим в воскресенье сказал: «работа, которая видна теперь не подвигом, а тишиной». Я эту формулу принимаю — она для меня важнее всех записей.

Подумал, дописал ниже:

Это — апрель второго года. Год назад в это время был разворот всей моей бережанской работы. В этом году — нет разворота, есть просто продолжение того, что было выстроено.

Это и есть — система.

Закрыл тетрадь.

Был седьмой час вечера. В кабинете уже темновато — в апреле сумерки приходят к шести. Я зажёг лампу.

На столе у меня стояло три предмета. Слева — паводочный отчёт Сычёва, который я сейчас закрыл. По центру — открытая зелёная тетрадь с только что сделанной записью. Справа — конверт с письмом от Анны, полученным во вторник, девятнадцатого, и до сегодняшнего вечера не открытым. У меня всю эту неделю не было часа, чтобы прочесть его как следует.

Я разрезал конверт.

Две страницы, аккуратный почерк. Анна писала коротко:

'Папа, добрый день. Отвечаю поспешно, но обещаю в следующем письме длиннее. У меня закончился второй семестр, экзамены прошли. Анатомия — четыре, статистика — пять (наша Ольга Харьковская тоже пять, у нас на курсе нас двое за этот семестр взяли пять у Симоновского). Лето планирую быть дома — ровно к двадцать второму июня. Если в Бережанске на это время большие планы у тебя, напиши заранее, чтобы я могла подстроиться по дороге.

Маленькое и не очень