Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

— Как же так? — не выдержал я. — Из-за неё всё и затевается.

— Из-за неё, — согласился он. — Пока она наверху, это просьба больницы, и пойдёт по строке «прочее». А снизу она делается доводом: вот, мол, у них там ещё и лечебное учреждение на той же линии. Просить должен колхоз. Больница пусть существует.

Слово «просим» он вычеркнул тоже, а взамен вписал, что правление ходатайствует о включении в план мероприятий по усилению сети, и подчеркнул «мероприятий» дважды: мероприятие человеку положено выполнять, просьбу же можно и не удовлетворить, за это никому ничего не бывает.

Одно слово взамен другого — и бумага меняет породу. Сколько же таких слов я до сих пор не знаю?

Последним ушёл мой хвост про горящие моторы, писанный с особенной гордостью: вот он, главный довод...

— Горят, значит, плохо берегут, — сказал Тесля. — Так вам и ответят, а виноватым выйдет ваш председатель. Виноватых в бумаге быть не должно. Пишите иначе: нагрузка выросла против расчётной. И цифры приложите.

Цифры дала Роза Ивановна: дворы, ферма, мастерская, две линии, брошенные в шестьдесят восьмом без всякого пересчёта. Лирикой она по-прежнему звала всякое слово, которое длиннее пяти букв.

Когда к обеду заявку переписали набело, Лапин подписал её, не спросив ни о чём, только хмыкнул, увидев больницу в самом низу.

Ответ пришёл через одиннадцать дней, чему я до сих пор удивляюсь. Трансформатор на двадцать пять киловольт-ампер выделяли из резерва, с проводом и изоляторами, монтаж брала на себя бригада сельэлектро. Земляные работы и столбы — силами хозяйства, доставка своя.

— Вот тебе и фокус, доктор, — сказал Лапин, дочитав. — Железо дают они, копать буду я. Ты землю нынче видел?

Землю я представлял: до Покрова её били дожди, потом прихватило, так что на полтора метра вглубь она стояла как бетон...

— Воскресник, — сказал Тесля от печки, не оборачиваясь. — Двадцать третьего. Столбы у вас в мастерской с осени лежат, я справлялся.

— Субботник в воскресенье, — проворчал Лапин. — Ладно. Объявляй.

В то воскресенье с утра держало под двадцать, так что снег скрипел сухо и зло, а над трубами стояли ровные столбы дыма. Народу пришло больше, чем я смел ждать: кто ради праздника, кто ради отметки в тетрадке у Тесли, а бабы — поглядеть, чего затевает доктор у своего забора.

Ямы начали с костров, запалённых ещё в темноте: часа два вся работа состояла в том, чтобы подкидывать да ждать. Потом угли отгребли, взялись за ломы, и земля пошла пластами, чёрными, мокрыми, шипящими на морозе. Про свои руки я в то утро узнал много нового: иглу они выучились держать сносно, а лом сидел в них как чужой. Долго ли им ещё меня учить?.. Я всё-таки сорвал ладонь под варежкой, после чего Петрович отобрал у меня инструмент и сунул багор: придерживать, докторам ломом работать не по чину.

Столб ставили трактором. Пока гусеничник полз задом, натягивая трос, лиственничный комель вставал сперва рывками, потом разом, будто его выдернули за макушку, после чего сел в яму с глухим стуком. Дальше подсыпали, били трамбовкой, лили воду из ведра, чтобы к утру схватилось намертво.

Монтёр из сельэлектро приехал к полудню, в брезенте и с когтями через плечо. Услыхав, что подстанция больничная, он оглядел мою сорванную ладонь, бабью очередь с чайником у костра и дальше работал так, будто ставил её себе во двор. Бак подняли лебёдкой втроём: круглый, ребристый, в потёках сурика.

Свет включили в четыре, когда уже темнело.

Я стоял в операционной, у выключателя, и делал вид, что мне всё равно. Валя жалась рядом, прижав к груди биксы, про которые уже забыла, куда несла.

Щёлкнул рубильник. Лампа под потолком взяла в полную силу сразу, без обычной своей красноты, и повисела так, ровно и покойно, будто всю жизнь горела только этак. А на ферме в это самое время доили.

— Виктор Ильич, — сказала Валя шёпотом, — она белая.

Белая. Я включил рефлектор, следом лампу в перевязочной, потом послал Валю щёлкнуть в детской: горело всё, ничего не садилось. За полгода я привык оперировать в сумерках, приноровился, перестал замечать. Сколько же я не разглядел под красной лампой? Сколько раз шил на ощупь, полагая, что так оно и положено?..

Ток есть. Оставалась малость: помещение под аппарат. Вот с ним-то дело и обстояло скверно.

Комната в торце северного крыла стояла запертой с моего приезда: замок амбарный, а ключ Клавдия Матвеевна выдала мне на третий день с таким видом, будто передавала сарай с покойниками. Я заглядывал туда дважды и оба раза закрывал обратно: куда это всё девать? кто мне позволит выбросить казённое?..

Зато под рентген во всей больнице годилась она одна. Стены в полторы кирпичины: земский подрядчик в девятьсот третьем клал низ на совесть. Окно единственное, узкое, давно заколоченное горбылём. И главное — за глухой стенкой начинался чулан без окна вовсе, бывший ход к леднику, куда лет тридцать сваливали пустые бутыли. Тёмная комната под проявку, готовая, только вычисти.

Взялись мы за неё в понедельник, всей больницей, как только отпустили утренний приём.

— Больных на сегодня — только острых, — объявил я в коридоре. — Остальным сказать: завтра с восьми.

Возражений не последовало. Возражения начались, когда сняли замок.

От порога до потолка комната была забита тем, что сюда тридцать лет носили, потому что выбросить жалко: панцирные койки без сеток, шкафы с выбитыми стёклами, конторские книги в мышином горохе, вёдра, бутыли в плетёнках, зачем-то целый мешок пробок. Пыль поднялась до самого коридора, так что Валя расчихалась и убежала за марлей на всех.

Дед Гриша подогнал телегу на полозьях прямо к торцевому крыльцу.

— А? На двор? — переспросил он. — Ты гляди, чтоб не на двор. Тут железа на две сдачи, а сдают его в марте.

Сдают в марте... А на эти деньги — доски на новую дверь?

Работали цепочкой: Петрович с Нюрой подавали от завала, я принимал в дверях, Валя разбирала в коридоре на три кучи, дед Гриша возил. Клавдия Матвеевна распоряжалась с табурета, потому что колени у неё с осени просят покоя, а язык — нисколько.

— Книги в кочегарку, — командовала она. — Бутыли мыть. Койки не трожь, койки я четвёртый год ищу.

— Их же без