Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

стёклами и ручкой переключателя, обточенной чужими пальцами до блеска. В углу, на просевших брусках, сидел бак высоковольтного трансформатора, весь в потёках; под ним на цементе темнело старое пятно.

Сколько же он тут пролежал без дела — пять зим, шесть? Ничему я так не радовался с самого августа... Хотя вру: когда автоклав дал первый пар, было сильнее.

— Ну вот, — сказал Гуреев за спиной. — Любуйтесь.

Я снял пальто и повесил его на гвоздь.

Дальше пошёл час, о котором я мало что могу рассказать связно: от холода и азарта время идёт рывками. Я начал с бака. Не набралось ли в него воды за столько зим? Обстучал, отвернул пробку заливного отверстия, помакал туда щепку и вынес её на свет. Масло сошло со щепки медленно, тёмное, но чистое, без белёсой мути. Воды в нём не было. Выходит, все эти годы бак был закупорен и никто в него не лазил? Пятно на полу оказалось старым, чёрным, схватившимся: текло когда-то давно, а с тех пор высохло.

Высоковольтные кабели лежали кольцами на верхнем ярусе стеллажа, и вот с ними мыши поработали всерьёз. Резина у одного изгрызена на локоть, лохмотьями, до самой оплётки. Второй уцелел: его прикрыла доска.

— Один под замену, — сказал я вслух, больше для себя.

А где такие берут? В сельпо за ними не сходишь...

Наконечники я всё-таки прощупал оба. Гнёзда сухие, латунь потемнела, но резьба ходила.

Трубку я нашёл последней. Честно сказать, до этой минуты я её искать побаивался. Лежала она отдельно, в дощатом ящике, в опилках, замотанная в промасленную бумагу; когда я размотал её и поднял стекло к окошку, у меня свело пальцы — то ли от мороза, то ли от того, о чём думать было рано. Колба целая. Ни трещины по горлу, ни белого налёта внутри. Зеркальце анода тусклое, серое, отработавшее своё, зато без раковин и черноты.

— Целая? — спросил Гуреев.

Он подошёл ближе и держал переноску на весу, подавая свет то слева, то сверху, будто крючок в ране. Оперировать он себе запретил, а помогать руки помнят. Кажется, он и не заметил, что делает.

— Стекло без трещин, — ответил я, поворачивая колбу. — А жива ли она, сказать не могу. Я хирург, Аркадий Львович, не инженер. Вижу, что не разбито и мыши не добрались. Что там с вакуумом, покажет только техник и только под нагрузкой.

— Разумно, — сказал он. — Обычно на этом месте мне обещают, что всё заработает.

Потом пошла механика, где я был куда увереннее. Колонну обстучал, снял кожух, вычистил из направляющих слежавшуюся смазку с трухой. Тросик противовеса ходил в блоке с закусыванием, прядь на нём надорвана — беда невелика, такой найдётся и в мастерской у Лапина. Штурвал подъёма провернулся туго, со второго оборота отпустило, а к пятому ходил уже свободно. Я поймал себя на том, что кручу его безо всякой надобности, как мальчишка.

К тому времени я уже не чувствовал пальцев и грел их по очереди под мышками, а завхоз топтался в дверях и ворчал, что кладовую выстудили.

С экраном вышло хуже. Я развернул его к свету: покрытие по краям пожелтело и пошло пятнами, а посередине протёрлось до серого. Просвечивать через такой — гадать по грязному стеклу. Где я возьму новый? И делают ли их ещё, такие?

Кассет не было вовсе...

— Кассеты в кабинете работают, — сказал завхоз с явным облегчением человека, у кого хоть что-то в порядке. — Их не списывали, они на учёте.

Так и вышло, что я стоял посреди чужого выстуженного сарая, в пыли и мышином горохе, с рукавами по локоть в старой смазке, и был счастлив до неприличия.

Обратно шли молча. У лестницы Гуреев свернул к раковине в нише и стал мыть руки — от кончиков пальцев вверх, обходя каждый ноготь, потом запястья, — в том порядке, который здесь считают блажью, а мне снится по ночам. Полотенце висело сырое, общее. Он вытерся и поглядел на него с досадой человека, который знает, что так неправильно и что менять некому.

В кабинете он остался стоять у окна, спиной к свету.

— Слушайте условия. Аппарата у меня нет, я вам это объяснил. По накладной к вам поедет лом чёрного и цветного металла, отпущенный подведомственному учреждению на хозяйственные надобности. Что вы из этого лома соберёте у себя за печкой, меня не касается. И разговора этого на планёрке не было.

Смешно, а обрадовался я не сразу: сперва полез искать подвох. Не бывает же, чтобы вот так взяли да и отдали...

Подвох был. Он начался со второго слова.

— Вывоз ваш. Бак трансформатора — под триста килограммов, колонна немногим легче, и всё это надо снять с поддонов, вынести в одну дверь и довезти по зимнику, ничего не уронив. Машину не дам: у меня две, и обе в разгоне.

— Найду подводу.

— Найдёте трактор с санями, подвода колонну не потянет. Дальше. Ток ваш: ввод, линия, всё, что скажет сельэлектро. И трансформатор ваш — тот, что в кладовой, идёт от аппарата, а для сети нужен другой.

Какой ещё другой? Масляный бак под брезентом — он же и есть трансформатор, куда аппарату второй?

— По лицу вижу, что не понимаете, — сказал он почти доброжелательно. — Вот этого я в вас и опасаюсь: беретесь за дело раньше, чем узнаете, из чего оно состоит. В формуляре написано, какая сеть аппарату нужна. Прочтёте — поймёте. И на этом месте ко мне не приходите: подстанций у меня нет.

— Понял.

— Третье: помещение. Стены с защитой, дверь, тёмная комната под проявку. Четвёртое, и оно главное: пустить его в работу разрешу вам не я. Разрешение даёт санэпидстанция, а перед ней ещё областной рентгенолог, и он приедет смотреть сам. Доза-то идёт не только больному, но и вам.

Об этом я не думал ни разу, отчего мне и стало нехорошо. Сколько же там ещё дверей, о которых я не подозреваю? Каждый раз одно и то же: вижу больного, вижу решение — и не вижу трёх инстанций между ними...

— И последнее. Техник у меня один на район и ездит по плану. Он приедет, когда всё уже будет стоять под током. Скажет, что трубка мертва, — значит, возили железо зря, и утешать я вас не стану.

Я слушал его стоя. С каждым пунктом