Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

жёг у печки свой первый лист. Один врач... Свалит меня грипп на неделю — и что тогда? Останется Петрович на три с половиной тысячи душ, а Петрович хорош ровно до той минуты, пока не понадобится вскрыть живот.

— Значит, ищите дальше, — сказал Тесля. — Мне от вас нужна такая работа, которую в районе, кроме вас, делать некому, и которая району самому позарез. Найдёте — сядем писать.

— А если не найду?

— Тогда сочиним ходатайство от правления и от сельсовета, соберём подписи, и вам вежливо ответят, что решение принято с учётом мнения трудящихся. — Сказано это было без всякого яда, как говорят про октябрьскую погоду. — Подписи кладут довеском, когда на весах уже что-то лежит.

Довесок... А что кладут первым? Медицину мою? Так её в районе и мерить-то некому.

— И два срока держите в голове, — продолжал Тесля. Поправки в план на будущий год принимают до конца февраля, а позже вам ответят, что поздно. А второе письмо по одному и тому же делу читают уже как склоку. Стало быть, пишем один раз.

Один раз... Как режут: примерился, вошёл, а назад уже не переиграешь.

Дрова наконец взялись, загудело в поддувале, по ногам потянуло теплом. Тесля расстегнул пальто, будто только этого и дожидался всё утро.

— Идите работать. Над листом такое не придумывается, а на людях само выходит.

Во дворе правления мужики заводили трактор с толкача и лаялись на него, как на живого. Снег под валенками скрипел по-сухому, до больницы отсюда ходу минут пятнадцать. Всю дорогу у меня в голове вертелось одно: чего у фельдшерского пункта быть не может? Фельдшер работает руками да ухом, а руки у Петровича, честно говоря, получше моих. Стало быть, нужна вещь, которую ни руками, ни ухом не заменишь... А какая?

Приём начался позже обычного. Очередь на скамье успела разговориться. Нюра носила из кочегарки горячую воду, а у самой двери, боком к стене, сидел мужик в ватнике, распахнутом на груди, — при таком морозе в распахнутом.

Вот на нём я и остановился раньше, чем он попал в кабинет. Сидел он на краешке, упираясь ладонью в колено, а дышал часто и мелко, короткими порциями: полный вдох достаётся ему болью. Говорил с соседом односложно, потому что длинной фразы ему на одном дыхании не хватало. Давно он так ходит?

Я велел Вале пустить его вне очереди.

Бабка с давлением поворчала для порядка, но подвинулась. В кабинете он садился долго, в два приёма, придерживая себя под левой рукой.

— Пятков Егор Данилыч, — представился он и сразу выложил на стол свёрнутую бумажку. — Мне бы справку на лёгкую работу до конца месяца. Мастер сказал: без бумаги на облегчённую не поставлю.

— Справку выпишем, если заслужите. Что случилось?

— Да на эстакаде оно... — Он поморщился, добирая воздуха. — Хлыст сорвался с коника, меня прижало к стойке. Аккурат в бок.

— Когда?

— В прошлый четверг.

Восемь дней. Восемь дней он валил лес и спал на здоровом боку, а пришёл за бумажкой на облегчённую. Чего ждал? Того же, чего ждут все на Гари: что само пройдёт... А до района четыре часа по грязи, да и мастер не пустит.

— Раздевайтесь до пояса. Медленно, руками не размахивайте.

Ватник он снял сам, рубаху ему стянула Валя. Слева, от подмышки вниз, лежал синяк недельной давности, пожелтевший по краям, с длинной ссадиной от коры. Грудь при вдохе поднималась неровно, оттого что левая половина отставала, будто ей мешали изнутри.

Я положил ладонь на рёбра плашмя и повёл вниз. Под пальцами тонко заскрипело, будто я наступил на слежавшийся снег: сломанные концы ходили друг о друга.

На «больно?» он ответил, что терпимо, и пришлось растолковать: геройство мне тут ни к чему, мне нужно место. Отчего они все так? Придавило хлыстом, восемь дней ходит боком, а признаваться совестно.

Я постучал по спине, спускаясь от лопатки. Сверху отзывалось звонко, как положено лёгкому, а с середины пошло тупо и коротко, будто под кожей лежала мокрая подушка. Приложил трубку: снизу дыхание не проводилось вовсе. Температуру Валя намерила тридцать семь и восемь... Восемь дней, и уже температура.

Ну вот. Рёбра сломаны, это ясно и так, а под ними неделю стоит жидкость, по всему судя — кровь. Свежая не страшна, рассосётся. Только семь дней в тепле, восемь смен на морозе с потом под ватником... Загноилась она уже или ещё нет? Сколько её там — стакан или полтора литра? Свернулась ли в сгустки, каких ничем не откачаешь?

Вот тут мне и захотелось выть. В той жизни я бы сказал: «На снимок», — и через двадцать минут держал бы плёнку на просвет, где всё нарисовано: и уровень, и есть ли воздух над жидкостью. Двадцать минут — и весь разговор. А тут я стоял над мужиком и угадывал ладонью да ухом, как это делали до Рентгена, царствие ему небесное.

Петрович пришёл на стук в стену, глянул на больного от порога и подобрался, как собака у знакомого куста.

— С Гари? Пятков. Данилы сын, порода кряжистая. — Он обошёл стул, тронул синяк двумя пальцами и цокнул языком. — Рёбра. Три штуки, а то и четыре. Виктор Ильич, дозвольте, я его перебинтую потуже, полотенцем через грудь, — так деды делали, недели через две и забудет.

— Не дозволю. Затянете грудь — он этой стороной вовсе дышать перестанет, а ему сейчас как раз надо.

— Оно, конечно... — Петрович пожевал губами. — Тридцать лет бинтовали.

— И сколько из них потом кашляли до Покрова?

Отвечать он не стал, потому что ответ мы оба знали. Тугая повязка на грудь всем понятна и всеми испытана, а по сути вредна: под ней лёгкое поджимается, мокрота стоит, и вместо сломанных рёбер человек получает воспаление. Словами из учебника Петровича не проймёшь. Оставалось показать.

— Смотрите сюда, Пётр Северьянович. Постучите ему под лопаткой.

Он постучал — сначала небрежно, потом медленнее. Брови у него сошлись.

— Глухо. От середины и вниз глухо.

— Вот. Там неделю стоит кровь, и её надо убрать, пока она не превратилась в гной. Готовьте длинную иглу и шприц на двадцать. И таз.

Валя побледнела, однако клеёнку стелить стала: руки у неё дрожали меньше, чем в сентябре. Егора Данилыча посадили верхом на стул, велели обнять спинку и не шевелиться. Кожу я обработал дважды,