Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

злая воля. Аркадий Львович так и сказал: у него взяли справку, он дал честную, где про наши тридцать две койки написано ровно то, что видно из района. Занятость койки, кадры. А чего в той справке нет? Нет в ней ни двадцати шести часов Гордея, ни апрельской низины, через которую его к Гурееву не провезёшь никаким способом. Бумага сказала своё слово. Значит, и отвечать ей надо бумагой, другой, но такой же — с цифрами, с графами, годной, чтобы лечь на тот же стол.

Просидел я так до третьих петухов, а на душе, врать не буду, было почти весело.

А что я, собственно, умею? Резать умею. Написать заключение о состоянии больного — умею. А кто в районе решает, что кому оставить, и чего этот человек хочет от справки на своём столе... тут я был пуст, как студент на первом обходе. Осенью меня уже носом ткнули в это самое: сочинял я правильные слова про уклон и про мух, а надо было писать про рубли и койко-дни. Кто мне тогда объяснил? Тесля.

Утром Петрович гремел в перевязочной раньше меня. Лицо у него было серое, руки подрагивали, но халат надел свежий — стало быть, тоже всю ночь думал.

— Оно, конечно, дело ваше, — сказал он, не оборачиваясь и раскладывая корнцанги. — Только вы всё-таки напишите куда-нибудь, Виктор Ильич. Хуже-то не станет. Я тридцать один год не писал, и вон оно как вышло.

Партком помещался в правлении, за третьей дверью по коридору, где топили через день. Тесля сидел у окна в пальто внакидку, с тетрадью и с холодным чаем. Когда я вошёл без стука, он поднял голову так, будто ждал меня со вчерашнего вечера.

— Знаю уже, — сказал он и подвинул табурет. — Садитесь, Виктор Ильич. Плакать будете или работать?

— Ким Гаврилович, научите меня написать одну бумагу. Такую, чтобы её положили на стол в райисполкоме и почесали в затылке.

Тесля отставил стакан, накрыл ладонью свою тетрадь и посмотрел на меня долгим взглядом человека, который прикидывает, стоит ли начинать разговор, если собеседник сбежит на третьей минуте. Потом он потянулся к печке и подбросил дров. Занялись они не сразу — сырые.

До июля оставалось семь месяцев. Много это или мало? Смотря для чего: язва прободная убивает за сутки, роды идут за ночь, а за семь месяцев в хирургии сросшуюся не так кость ломают заново и складывают правильно.

Глава 19. Аргумент

Тетрадь свою Тесля так и не убрал, повернул ко мне чистой стороной и подвинул чернильницу, будто мы уже уселись за дело. Только писать я был не готов. От печки шло пока одно шипение, парок изо рта стоял в воздухе и не расходился. Пальто хозяин с плеч так и не спустил.

— Плакать не стану, Ким Гаврилович. Работать не умею. — Табурет подо мной качнулся на короткой ножке, пришлось пересесть боком. — За всю жизнь ни одной бумаги не выиграл.

— Это честно. — Он подышал на ладони и потёр их одну о другую. — Тогда начнём с азов, потому что вы до сих пор полагаете, будто вашу больницу закрывают.

— А что с ней делают?

— Переводят.

За стеной, в бухгалтерии, щёлкали костяшками и вполголоса бранились из-за нарядов на вывозку. Тесля переждал, пока там утихнет.

— Есть план по укрупнению сети. Утверждён областью, разослан по районам, у нашего в нём своя строка: столько-то маломощных участковых больниц перевести в фельдшерские пункты до конца пятилетки. Ваша туда попала не оттого, что плоха. Оттого, что подошла по размеру.

— По какому размеру?

— Койки, занятость, кадры. Тридцать две развёрнутых при пятидесяти по штату, врач один. Дальше и глядеть никто не станет.

Внутри у меня сделалось холодно и пусто, как бывает, когда войдёшь иглой мимо и понимаешь это по одному сопротивлению. Всю ночь я собирал доводы. Гордей, которого довезли за двадцать шесть часов; апрельская низина, где вязнет и подвода, и трактор. Только доводы мои ложились куда угодно, кроме тех граф, по которым нас мерили... И куда их теперь, эти доводы? Туда же, в печку, вслед за первым листом?

— Жалоба, стало быть, не работает?

— Жалоб я вам напишу три штуки до обеда, все три подошьют. — Тесля кашлянул в кулак, коротко и сухо, тем кашлем, что заводится у курящих годам к сорока и живёт потом сам по себе. — Вы поймите одну вещь. Отменить пункт плана — значит расписаться, что он составлен дурно. Ради ваших тридцати двух коек этого не сделает никто: подписей под ним больше, чем дворов в Полежаевке.

— Что же тогда делают с пунктом плана?

— Меняют на другой. — Тетрадь он наконец раскрыл на середине, где шли столбцы, писанные мелко и вкось, и повёл по ним пальцем, ничего оттуда не читая. — На такой, который району нужнее. Проситель стоит в очереди последним, Виктор Ильич, а вот если вами можно закрыть дыру в чьём-то отчёте, тогда с вами сядут разговаривать.

Я слушал и ловил себя на том, что меня мутит. Больница — Гордей, косящий глазом на дренажную банку под койкой. И Валя, что режет мыло на четыре куска, потому что я велел. А мне предлагают всё это живое перевести в графу... Хотя чем меня убили-то? Справкой. Стало быть, и лечить надо тем же, а брезгливость оставлю в сенях с валенками.

— Ладно. Показывайте товар. — Стакан с холодным чаем он отодвинул на угол стола. — Что у вас есть такого, чего фельдшерский пункт не даст?

Товар мой кончился быстро. Койки? Занятость ниже районной стоит у них первой строкой, и это мой минус, им же и ответят. Операционная, наркоз, тридцать с небольшим операций с августа? Гуреев столько делает дней за десять и ещё жалуется, что стол простаивает... Каждый мой козырь Тесля брал двумя пальцами и клал обратно рубашкой вверх, а папиросу всё катал по столешнице.

— Врач, — сказал я, уже не надеясь. — Живой врач на четыре деревни, каждый день и круглый год.

— Врач один. Один для плана всё равно что ни одного: слегли вы, уехали — и участок сидит с фельдшером. Это вам и напишут в первом же ответе, причём напишут по делу.

Возразить я не сумел, оттого что думал так же ещё в четыре утра, когда