Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

с горошину, с омозолелыми краями: старая язва, которую он носил годами и никому не показывал. Ушивал я поперёк, в два ряда. На первом же узле мне напомнили, каких лет эти руки: пальцы вязали в глубине неловко, узел пришлось перекладывать. Голова знала всё, кисти ничего, а учить их приходилось прямо на живом человеке.

Сверху я прикрыл шов прядью сальника и подшил её отдельно, чтобы держало наверняка. Потом мы долго промывали брюшную полость тёплым физиологическим, вычерпывая из-под печени и из таза, пока вода не пошла чистой. Два резиновых дренажа, и всё. Когда я разогнулся от стола, поясница отозвалась так, будто мне вернули прежние пятьдесят четыре.

— Дышит, — сказала Клавдия Матвеевна, снимая маску. — Мальчишка, ты бы сел.

Я и сел... прямо на табурет у стены, в халате, залитом по животу. Гордея увезли в мужскую палату, за окном темнело второй раз за эти сутки, а я слушал, как Валя гремит биксами, и не мог сообразить, ел ли я сегодня.

Ночь я просидел возле него сам, потому что отдавать такого больного Вале было рано. К вечеру вторых суток он открыл глаза и спросил, где топор. На четвёртые я поднял его садиться. Петрович, глядя на это, крепко выразился насчёт нынешней науки, но подушку под спину подоткнул сам.

Радость была полная, настоящая, из тех, ради которых всё и делается. И под ней, как вода под половицей, стояло другое.

Кому повезло-то? Ему одному. Язва села на переднюю стенку, желудок был с вечера пуст, а Прохор не стал ждать утра и оседлал лошадь ночью, не спрашивая деда. Убери любое — и я привёз бы мёртвого. Дорога сожрала сутки там, где хватило бы шести часов. В этот раз обошлось. А в другом дому? Там сын послушается отца, или весной из низины не выберется вообще никто, потому что там к тому времени стоит вода. И приеду я в самый раз, чтобы закрыть человеку глаза.

Я перехватил Лапина в правлении в конце недели и заходить издалека не стал.

— Семён Игнатьевич, низину надо отсыпать. Девять вёрст, хоть камнем, хоть шлаком с лесопункта.

— А щебень я тебе где возьму, доктор? — Он даже головы от бумаг не поднял. — Из чего насыпать? Из моего честного слова?

— На Гари отвал горелый лежит с войны, я видел. И тракторов у вас три.

— Три, и все в ремонте до февраля. — Тут он наконец поднял голову и оглядел меня с тем усталым интересом, с каким смотрят на человека, сказавшего глупость по делу. — Ты пойми: зима встанет — и езди хоть в Гарь. Дорога сама сделается, бесплатно.

— Встанет. А в апреле она сама и растает.

Он подышал в кулак и сказал, что дело не его одного: дорожный участок сидит в райисполкоме, и решают такое зимой, пока техника стоит. На отказ это не походило, на обещание тоже. Уже в дверях я услышал, как он велит бухгалтеру выписать, сколько кубов ушло на плотину в шестьдесят восьмом.

А бумага пришла в тот же день, к вечеру: телефонограмма из райздрава, принятая через коммутатор в правлении и переписанная Валиным круглым почерком. Лежала она на столе под стаканом. Прочёл я её дважды, сперва на ходу, потом сидя.

Вызывали меня в район.

Я снял очки и потёр переносицу. Вот и славно: раз уж всё равно ехать, будет случай сказать про низину там, где у людей за словом лежит щебень.

Глава 18. Бумага

Когда сани выкатили из-за поворота у сельпо, в больнице горели окна — все разом, снизу доверху.

Меня повело вперёд раньше, чем я сообразил, чего испугался. Десятый час, кому у нас гореть по всему дому? Свет в такой час значит либо тяжёлого привезли, либо в кочегарке прорвало трубу. Дед Гриша тоже приподнялся на облучке и подобрал губы.

— Ишь ты. Гуляют, что ли, — сказал он в воздух. — А? Я говорю, керосин нынче дармовой стал.

Четыре часа мы тащились из района по первому снегу; всю дорогу я обдумывал, что скажу завтра про эту поездку. Сказать было нечего: в дорожном участке сухой мужчина в нарукавниках записал слово «Полежаевка» с ошибкой и объяснил, что низину включат в заявку на будущий год, а по какой графе она пойдёт, решают не здесь. Девять вёрст глины как были, так и остались. Обидно? Ещё как. Только обиду в колею не подсыплешь...

Ворота стояли распахнутыми настежь, хотя закрывать их с вечера я просил всех и каждого. Кто их так бросил?

В коридоре пахло мокрой тряпкой и подгоревшей кашей. Валя сидела на скамье приёмного покоя, в пальто поверх халата, будто собралась уходить да передумала на полдороге. На коленях у неё лежала бумажка, сложенная вчетверо. Веки набрякли, а нос она вытирала тылом кисти, как ребёнок.

— Валентина. Кто?

Спросил я так, потому что решил: умер больной. В голове сами собой прошли все, кто лежал у нас на койках, а хуже этого гадания в потёмках коридора нет ничего.

— Никто, — выговорила она и протянула бумажку, держа за самый угол. — Это... это из району. Нинка записывала, а я как раз за бланками ходила. Простите, я прочитала по дороге, оно само в глаза.

Четвертушка в клетку, круглый Нинкин почерк, чернила лиловые. «Телефонограмма из райздравотдела». Ниже, без единой лишней запятой, сообщалось, что в порядке дальнейшего укрупнения лечебной сети Волчебродская участковая больница с первого июля тысяча девятьсот семьдесят пятого года реорганизуется в фельдшерско-акушерский пункт, коечный фонд и штатные единицы отходят району, а заведующему надлежит до конца года представить сведения об имуществе и о занятых койках.

Я прочёл это стоя, у самой лампы, потом сел рядом с Валей и пробежал ещё раз, медленно, как разбирают чужую историю болезни: там ищут прежде всего то, чего в ней нет.

Слово там стояло одно: «реорганизуется». Ватное слово, об него мысль скользит и не цепляется... А по-человечески выходило вот что: тридцать две развёрнутые койки становятся ноль коек, операционная — комнатой для вёдер, а на четыре деревни остаются фельдшер с акушеркой, чтобы мерить давление да возить рожениц за сорок два километра. Гордея с прободной такой пункт не примет. Его повезут в ЦРБ — доедет, если дорога позволит. А в апреле она не пускает никого.

Валя всхлипнула рядом, коротко, будто икнула, зажала рот ладонью.

— А меня куда