Линия иной судьбы 4 - Дмитрий Соловей

На лице полковника отразилось искреннее замешательство. Похоже, он не ожидал, что быстро сторговаться со мной не получится. Наверное, привык иметь дело со студентами, у которых за душой ни гроша, которых можно было легко купить сытой московской жизнью или прижать угрозой нежелательного распределения куда-нибудь подальше. Но тут перед ним сидел полностью независимый, обеспеченный парень, который действительно являлся специалистом, а не чьим-то блатным сынком с протекцией и которому на самом деле ничего не нужно.

— Пять авторских свидетельств... — повторил Черных. — Ладно, Жериков. Признаю, был неправ. Думал, ты обычный удачливый выскочка. Что тогда ты хочешь взамен на то, чтобы забрать заявление из милиции? Если уж от денег и Москвы отказываешься?

— Отдельное жильё, — после небольшой паузы ответил я и поспешил пояснить: — На время работы здесь. Чтобы никаких «аспирантов» за стенкой, никаких проверок на вшивость от вашего ведомства. Дайте мне спокойно довести технологию до ума в лаборатории, и в понедельник я заберу заявление из десятого отделения милиции, сказав майору, что мы с соседями погорячились.

Полковник кивнул.

— Будет тебе жильё. Прямо сейчас попробуем устроить тебя в ведомственную гостиницу Академии. Отдельная комната, закрытая территория, бесплатное питание, охрана. Идёт?

— Идёт, — согласился я. — А теперь, товарищ полковник, позовите профессора Смирнова. Пора разобраться, почему московские светила науки не могут без простого студента из Краснодара откалибровать обычную вакуумную сушку, — не удержался я, чтобы не съязвить.

Смирнов вернулся в лабораторию. За его спиной маячил встревоженный капитан Морозов. Полковник, не говоря больше ни слова, удалился.

— Валентин Георгиевич... — Смирнов окинул взглядом моё избитое лицо. — Вы уж простите... Такое ЧП с вашими соседями... Но у нас в лаборатории беда. Мы строго по технологии приготовили коллагеново-аммиачный раствор. Залили в формы, запустили немецкую вакуум-сублимационную установку. А на выходе... чертовщина какая-то. Вместо пористой пластичной губки получается хрупкий, сморщенный рог. Словно клей засохший! Два дня топчемся на месте. Комиссия из Военно-медицинской академии приедет через три часа, а у нас брак стопроцентный!

— Показывайте вашу установку, профессор, — хмуро бросил я.

К установке пришлось спускаться в цокольный этаж, где располагался участок вакуумной сушки. Взяв один из готовых образцов, я слегка надавил, и он с треском переломился пополам.

— Ну вот, — развёл руками Смирнов. — Физика процесса соблюдена идеально! Вакуум держим на уровне одной тысячной миллиметра ртутного столба. Конденсатор охлаждён до минус сорока. Для ускорения сублимации подали подогрев на полки — плюс тридцать пять градусов. А губка не выходит! Валентин Георгиевич, может, вы в Краснодаре что-то ещё в смесь добавляли, о чём в карте не написали?

Выслушав это предположение, я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Никаких секретных реактивов, профессор, — всё же начал я объяснять. — У вас здесь типичная ошибка: вы слишком сильно разогрели полки, пока в образце ещё оставался лёд. Выкрутили подогрев до тридцати пяти градусов, верно?

— Конечно. Так лёд быстрее сублимируется прямо в вакууме...

— Лёд у вас и сублимировался. Только вместе с ним ушла и структура губки, — прервал я его и проковылял к пульту управления установкой. — У этого состава есть предел температуры. Если нагреть его сильнее, замороженная смесь перестаёт держать форму. Вы этот предел превысили.

Смирнов нахмурился.

— Но температура полок — тридцать пять градусов. Образец-то холоднее.

— Пока идёт сублимация — да. Но вы дали слишком много тепла. Образец начал нагреваться. Лёд стал уходить слишком быстро, и замороженная смесь не выдержала. Она осела, сжалась — и все поры, из которых должна была получиться губка, схлопнулись. Вот вам и хрупкий рог вместо пористой губки.

Я ещё раз надавил на образец, и тот снова хрустнул под пальцами.

— Физику они соблюдали... — пробормотал я уже тише. — А про коллоидную химию забыли.

Лаборанты стояли с отвисшими челюстями. Да и профессор Смирнов уставился на меня так, словно я только что открыл Америку.

Серьёзно? Вот эти все такие именитые и заслуженные — и не видят элементарной вещи? Они просто перегрели образец. Лёд ушёл слишком быстро, а сама губка не выдержала и сжалась. Поэтому вместо лёгкой пористой губки у них получился этот хрупкий засохший комок.

— Минус двенадцать... — пробормотал профессор. — Но ведь при такой температуре сушка займёт в три раза больше времени! Мы не успеем к комиссии!

— Успеем, если делать с умом, — я переключил управление подогревом полок в ручной режим и выставил их на минус пятнадцать градусов. — Самое главное — не дать температуре образца подняться выше минус двенадцати. И ещё одно. Вы раствор перед заливкой в формы дегазируете?

Завлаб моргнул.

— Зачем? Мы его просто тщательно перемешиваем.

— В растворе после такого перемешивания полно растворённого воздуха! — Я зло сплюнул кровь, выступившую из разбитой губы. — В вакууме эти микропузырьки начинают расширяться и рвут губку изнутри. Быстро тащите сюда лабораторный эксикатор и подключайте к нему форвакуумный насос. Удалим воздух из жидкой смеси ещё до заморозки. Живее, товарищи учёные! У нас меньше трёх часов!

Через пять минут лаборатория превратилась в слаженно работающий механизм. Профессор лично притащил стеклянный эксикатор, а лаборанты ловили каждое моё слово, пока я настраивал температурный режим немецкого агрегата. Спесь с этих умников слетела окончательно.

Два с половиной часа пролетели быстро. Когда в коридоре послышались голоса высокопоставленных военных, немецкая установка «50-Г» как раз закончила цикл и сбросила вакуум.

Я подошёл к камере, открыл герметичную дверцу и выдвинул металлическую полку. На стальных поддонах лежали безупречные, пышные, белоснежные пластины. Я взял одну за край и слегка сжал пальцами. Пластина послушно пружинила, тут же возвращаясь в прежнюю форму. Настоящая пористая губка с множеством мелких пор, способная быстро впитывать кровь и ускорять её свёртывание.

В этот момент в дверях лаборатории появился профессор Смирнов в окружении трёх генералов медицинской службы. Завлаб мельком глянул на поддон в моих руках и радостно засиял.

— Вот! Товарищи генералы, прошу ознакомиться! — Смирнов с гордостью шагнул вперёд, указывая на образцы, но потом вспомнили обо мне. — А это... это наш кубанский самородок, автор технологии, студент пятого курса КИПП Валентин Георгиевич Жериков. Прибыл на практику и лично курирует финальный этап государственной приёмки.

Один из генералов подошёл ближе, взял из моих рук губку, внимательно осмотрел её, а