Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

число граждан увеличилось втрое. Народу возвратили старинные традиции. Юношей теперь воспитывали, как истинных спартиатов: в воздержании от наслаждений и с заботой о крепости тела. Реформы Клеомена были дерзким вызовом не только погрязшей в роскоши и празднестве лаконской знати, но и всей Элладе, всему эллинистическому миру, столь высокомерному в своем превосходстве над прочими частями света. Этот мир объявил мерилом своих ценностей материальное благополучие, софистику, власть толпы, направляемой сильными, что стыдливо именовалось демократией. Клеомен же противопоставил тлетворному разложению, что влекли эти мнимые ценности, патриархальную простоту, умеренность, силу тела и духа, готовность каждого поступиться всем, даже жизнью, во благо Отечества.

Наивный мечтатель, он думал очистить от скверны Спарту, затем Элладу, а затем и весь мир, но мир к тому времени прогнил настолько, что был неспособен к самоочищению. Он уже не внимал ни слову, ни даже примеру, он внимал лишь силе. Его можно было вычистить грубой силой, но Клеомен, увы, не имел этой силы. Он мог только мечтать о ней, взирая на ряды крепких юношей, готовых умереть за отчизну. Это из них Клеомен создал крепкое войско, создал фалангу, не уступавшую выучкой и мощью македонской. Это с их помощью Спарта могла противостоять экспансии ахейцев во главе с мрачным Аратом.

Ох уж этот Арат, погрязший в интригах! Он желал блага Элладе, но не желал ей истинного величия. Свой идеал он видел не в содружестве равных, а во власти толпы, управляемой немногими первыми. Он пытался создать химеру — федерацию государств, равноправных лишь на бумаге. Он твердил о равенстве — всех: граждан и государств, не желая понять, что из этого мнимого равенства проистекают все раздоры и беды Эллады. Он так и не понял, что истинно равным может быть только сильный и, чтобы достичь равенства, нужно применить силу, объединить всех сталью и кровью, дать отпор внешним недругам, а уж потом решать, кто и как будет жить в возрожденном Отечестве.

Но теперь Арат не страшил Клеомена. Теперь Спарта стала могущественной и могла с полным правом возглавить объединение Эллады, дабы сплотить эллинов перед лицом чужеземной экспансии. Ахейцы терпели из года в год все новые поражения, сдались Пеллена, Пантелий, Аргос, Трезана, Эпидавр, Коринф. Они уже готовы были признать Клеомена вождем объединенной Эллады, Эллада как никогда была близка к спасительному единению, но тут вмешался завистливый сикионец.[4K35]

А дальше была война, закончившаяся погибельной битвой при Селласии. Войско погибло, все рухнуло, Клеомен бежал. Он бежал, рассчитывая вернуться, но судьбе было угодно, чтобы последний из великих царей Спарты пал заговорщиком в чужедальнем Египте. Он мечтал обрести смерть на поле великой брани, в окружении ненавистных врагов и победоносных друзей, но пал отверженным беглецом на улочке варварски пышного, чуждого города. И это — подобная смерть — обиднее самого ужасающего факта смерти. Клеомен был достоин иной, величественной кончины, но судьба порешила, чтоб он пал на брусчатке александрийской мостовой. Трусливые люди всегда мстительны. Птолемей и его верный клеврет Сосибий жестоко отомстили уже мертвому Клеомену. Были схвачены и безжалостно умерщвлены мать царя, достойная Кратесиклея, и его малые дети. Нашла смерть от меча прекрасная вдова Пантея, вопреки воле родителей бежавшая вместе с мужем в Египет. Она умерла последней, пред тем убрав тела зарезанных детей и женщин. Низкая месть настигла и самого Клеомена — уже мертвого. Его тело было распято в звериной шкуре и выставлено на потеху зевакам. Когда-то красивое и сильное, а сейчас жалкое и истерзанное тело.

Но прошло всего несколько дней, и кто-то положил у мертвых ног цветы, а потом разнесся слух, что вокруг головы Клеомена обвита змея, приносящая исцеление. И толпы людей повалили к распятью и славили Клеомена. Напуганный Сосибий повелел снять тело и захоронить его в неведомом никому месте.

— Теперь уж точно кончено! Все!

И действительно, это было все. Последний из великих царей Спарты, Клеомен умер, а с ним канула в небытие слава Лакедемона…

3.2

То был особенный день в жизни юного Публия Сципиона, день, когда отрок становится взрослым мужем.

Рассвет еще не начинал брезжить, а Публий уже был на ногах. Раб-сириец, разбуженный юным господином, зажег светильник, чей робкий огонек тенями разбросал мрак по стенам комнатушки. Затем раб принес глиняный лутерий с водой, и юноша умылся. Зевая и неловко тычась холодными влажными руками в живот и бока Публия, слуга помог господину облачиться. Неуклюжесть раба заслуживала наказания, но юноше не хотелось омрачать столь прекрасный день. Потому он ограничился легкой затрещиной, воспринятой скорее как милость. Раб с улыбкой поцеловал господину руку и ушел. Скрывая волнение, Публий уселся на неприбранную кровать и принялся ждать…

Дом просыпался. Послышались негромкие голоса. Это мать, встававшая раньше всех — но не сегодня! — что-то выговаривала служанке. Прислуга у Сципионов немногочисленна, ей всегда приходится быть начеку, дабы упредить желанья хозяев. Голоса стихли, потом послышался мужской, властный. Это поднялся отец. Юноша осторожно приотворил дверь и выглянул в атриум, уже наполненный тусклым, льющимся сверху светом. Отсюда тянуло промозглостью и прохладой. Публий поежился.

В этот миг его приметил отец.

— Встал? — Публий кивнул, отец скупо, но в то же время ласково улыбнулся ему. — Теперь уже скоро!

Скоро… Скоро должны появиться гости, что будут свидетелями торжественного события. А потом…

Из соседней комнатушки высунулась всклокоченная голова Луции, младшей сестренки. Оглядев Публия хитроватыми, бегающими глазками, Луция показала брату язык; она завидовала. Публий проигнорировал это с показным равнодушием, как и подобает взрослому мужчине. Он был счастлив и горд, потуги сестренки поддразнить мало трогали юношу.

Едва позавтракали хлебом с оливками и медом, как начали подходить гости. Первым появился в сопровождении раба консул Луций Эмилий Павл, относившийся к Публию с нежностью, словно к родному сыну. Он с порога вручил подарок — изящный, тарентийской работы кинжал. Затем пришел дядя Гней, также не без подарка. Еще одного гостя Публий видел впервые, отец представил его как Луция Марция, отрекомендовав отважным и деятельным человеком. Затем пришли еще несколько человек, все — приятели и частые гости в доме отца. Они также были с подарками, а последний все извинялся за опоздание, виня в том бестолкового раба, избравшего не ту дорогу.

Все: и гости, и домочадцы, не исключая и любопытствующих слуг, собрались в атриуме. Публий медленным шагом, чувствуя легкую дрожь в членах, приблизился к отцу. Тот нежно обнял сына. Юноша снял с себя буллу, которую носил на шее всю свою жизнь и, тая неожиданно пробудившееся сожаление, протянул