Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Выслушав напутственные слова фламина, предвещавшего юному Публию великую будущность, процессия покинула храм и вернулась на форум. Здесь Сципион-старший взошел на трибуну и представил сына собравшимся. Те дружными криками приветствовали юношу.

— Salve, Публий! Оэ, Вакх!

Раскрасневшиеся по причине празднества лица квиритов выражали радость и доброжелательность.

На этом торжественная часть была завершена, и все отправились обратно, домой, где уже был накрыт праздничный стол.

Описывать пир нет смысла. Он был весьма скромен и мало чем отличался от того, что некогда давал Публий Корнелий Сципион своим друзьям и специально зазванному в гости Фабию Максиму.

Любопытен был лишь разговор, что завели собравшиеся мужи, разговор тревожный, не соответствовавший тому радостному и торжественному настроению, что было у присутствующих поутру.

Разговор этот завел дядя Гней. Все уже насытились и потягивали сладковатое кипрское вино, припасенное специально ради такого случая. В роду Сципионов Гней всегда славился тем, что первым из всех узнавал новости. Бывало, еще никто не подозревал о войне, происшедшей за тридевять земель, иль о позоре, приключившейся с развратной дочкой откупщика, а Гней с усмешечкой уже рассказывал об этом. Вот и сейчас на простоватом и в то же время хитром лице его появилась знакомая гримаса, подчеркивающая всю значимость слов, что намеревался произнести ее владелец.

— Да будет вам известно — Ганнибал осадил Сагунт!

— Что? — Сципион-старший столь резко поставил недопитый кубок, что вино плеснулось на стол. — Откуда ты знаешь?

Гней усмехнулся, словно желая сказать: что за нелепый вопрос, братец? разве тебе не известно, что я знаю все, что происходит на этом свете? а, может быть, даже и то, что происходит на том. Младший брат наслаждался своей ролью всезнайки. С самого утра он сражался с собой, не позволяя выболтать важную новость, подхваченную от купца, торговавшего шерстью, а заодно баловавшего постоянных клиентов славящимися необычным вкусом кантабрскими окороками. Теперь же настал миг торжества.

Гней выдержал еще паузу, для чего изобразил зевок, после чего промолвил:

— Известие совершенно точное. Ганнибал осадил Сагунт и вот-вот захватит его.

— Но почему об этом не знает сенат?

— Завтра узнает. Сегодня об этом не знает никто! — ответил Гней, еще более преисполняясь чувством собственной значимости.

— И ты не сказал мне об этом прежде?! — Лицо Публия Сципиона было пунцово от гнева, с трудом сдерживаемого. — Мы должны были известить сенаторов!

Гней слегка сконфузился: об этом он как-то не подумал. Впрочем, плешивую голову немедленно посетила спасительная мысль.

— Неужели ты полагаешься, что сегодня кто-то бы пришел говорить об этом?

Публий подумал и кивнул.

— Ты прав, сегодня не тот день. И что же ты еще знаешь?

— Ганнибал-карфагенянин пришел под стены Сагунта, — слегка озадаченно повторил Гней.

— И все? Да.

— С чего же ты решил, что он захватил город?

Гней криво усмехнулся.

— А ты считаешь, он не сможет этого сделать?

Возникла пауза, нарушенная Публием.

— Сможет. Значит, будет война. Рим не вправе простить Ганнибалу нападения на дружественный нам город. Теперь никакой Фабий не остановит нас. Я ничего не имею против мира, но наши предки верно подметили: хочешь мира, готовься к войне. Выходит, я был прав, посвятив в мужи сына именно в этот день?!

Никто не ответил, и лишь Марций, державшийся незаметно в компании знатных господ, осторожно спросил:

— И что нам теперь делать?

— Жить, — ответил Публий Сципион. — Жить, как жили. Эта война не будет трудной для нас. Пусть Фабий кричит об опасности, какую таит тщеславие наследников Барки, Рим уже доказал, что сильнее пунов. Дуилий и Катул силой оружия утвердили наше превосходство! Мы будем бить Ганнибала в Иберии, а если ему покажется мало, ступим на африканскую землю. Славная весть, брат Гней. Думаю, мне следует добиваться консульства на следующий год. Эмилии и Корнелии должны утвердить свое право верховенствовать Римом! Да вечно здравствует Рим! — Сципион-старший поднял чашу. — И выпьем за этот день, за день, когда я посвятил в мужи своего старшего сына, за день, когда происки врагов дают нам право обнажить карающий меч! За наш сегодняшний день!

А потом гости разошлись, и Публий-отец сказал сыну:

— Вот что, скоро война, и теперь ты должен быть готов к ней. Я дам тебе письмо к Отацилию, моему другу. Он сейчас инспектирует лагеря новобранцев. Он найдет для тебя опытного центуриона, который научит всему, что должен уметь солдат. Нечего начинать службу расфранченным всадником, которые только и умеют, что красоваться перед девками серебряной сбруей. Послужи-ка как простой легионер, а потом, когда начнется война, я возьму тебя с собой. И мы вместе прогоним под ярмом[4K39] этого Ганнибала!

Вне себя от счастья, юноша прижался щекой к щеке отца…

Смеркалось. Юный Публий улегся в постель и приготовился ко сну. И сердце его трепетало от радостного ожидания. Завтра ему предстояло отправиться в первый в его жизни поход…

3.3

— Будь, что будет! — любил говаривать Ахей.

Полибий считал Ахея, сына Ахея, самым выдающимся правителем Азии. Самым могущественным и страшным. Последнее было преувеличением, простительным для того, в ком талант писателя превосходил порой дар историка. Ахей не был чудовищем, но вне сомнения являлся одним из самых выдающихся правителей своего времени, обладавшим и могуществом, и любовью войска, и той харизмой, без которой не бывает величия.

Скульптурных портретов Ахея не сохранилось, но, к счастью, Уцелели несколько монет с его изображением, избежавших гибели при переплавке, учиненной мстительным Антиохом, и пощаженных временем. На монетах этих, превосходных по качеству — лицо, какое трудно забыть — умное, властное, жесткое; лицо, выражающее характер, каким были наделены немногие из властителей древности. Лицо человека, рожденного повелевать и завоевывать.

Наш Ахей приходился родственником Селевку Каллинику, не очень близким — племянником по жене. Особой любовью царя он не пользовался и, верно, так и остался б никем, не вписав имени своего в скрижали истории, если бы не раздоры, охватившие в правление Селевка Азию.

Этот потомок могущественного Никатора был правителем настолько беспринципным, насколько беспринципным был сам этот век. Вступив на престол, он первым делом избавился от своей мачехи Береники и ее сына, своего сводного брата. На беду, Береника была дочерью египетского царя Птолемея Филадельфа, и тот, кипя праведным гневом, начал войну, продолженную наследником Птолемеем Эвергетом, в ходе которой Селевк был бит и потерял почти все владения. Потеряв заодно от страха голову, Селевк призвал на подмогу своего брата Антиоха, прозванного Гиераксом. Тот и впрямь походил и обличьем, и характером на коршуна, готового отнять добычу. Гиеракс, набрав войско из