Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

Перед сном снова звоню Люде. Но трубку не берут. Ни она, ни Мутер. «Может, в Химки снова уехали», – думаю я. Что вообще-то странно посреди рабочей недели. «А Мутер не странная?» Я снова хихикаю. Какое-то нездоровое веселье, как и с хороводами рапунцелей: «А Люда Штейнберг? И то, что мы с ней сделали этой осенью…»

Перестаю хихикать. У меня всё больше возможностей вспоминать перекресток без нервных и иных физиологических реакций. Наверное, действительно иду на поправку. А с телефоном Люды, скорее всего, всё проще – у них старая телефонная линия, часто бывают сбои, и тогда такие сигналы, как будто не снимают трубку. Значит, позвонит сама. Из телефона-автомата.

Мне, правда, гораздо лучше. Увлеченно читаю: классная книжка, две маленькие мертвые девочки, красная комната и люди, запертые снегом в изолированном пространстве, полном монстров, люди, которые не слышат друг друга. Все-таки меня начинает срубать, засыпаю на самом интересном месте. Катастрофическое небо моих снов совмещается с черной бездной за окном, и в нем летит комета.

* * *

Ночью мне стало хуже. Галлюцинации были неотличимы от реальности, а сны – от яви. Я проснулся от того, что кто-то склонился очень низко над постелью, прямо к моему лицу, и смотрит пристально, словно изучает. Мне страшно, я хочу кричать. Но не могу. Покорно замираю, пытаюсь хотя бы не открывать глаз. Но кошмар и не думает исчезать. Я уже знаю, что это Антон, я сам впустил его в чем-то похожем на припадок лунатизма, сам распахнул окно перед тем, как уснуть. Глаза всё же открываются, страх сменяется принятием, даже каким-то покорным интересом, и я вижу в темноте, в струйках серебра, что пролила через мои окна совсем еще молодая луна, не хуже, чем днем. Ночь тиха и спокойна. Легкое облачко проходит сквозь тонкий лунный серп. Мне кажется, что неодушевленные предметы в моей комнате живут сейчас тайной жизнью, но затаились, потому что я проснулся.

Антон уже не изучает меня, он будто с изумлением впитывает мой образ; вижу, как чуть-чуть приподнимается краешек его губы, обнажая совсем небольшие, острые, как у юной щуки или как у моего щенка, который обосновался в кабинете у отца, клыки вампира-ребенка. Но Антон не укусил. Он резко отстраняется, застывает и говорит печально:

– Я больше не приду. Тебе удалось сбежать от них.

Парит в воздухе, медленно двигаясь в сторону окна, снова оказывается рядом.

– Антон, – произношу я тихо. – Я могу тебе как-то помочь?

– Мог. Теперь нет. Но теперь и не надо. У меня всё хорошо.

Он дует мне прямо в лицо. Дыхание холодное, почти ледяное, и я засыпаю. Или это всё и был сон.

* * *

Змеи со стен теперь оплетают мою кровать, шипят в ухо: «Она – испорченная девчонка. Шприцы…»

Почему-то я плачу безмолвно. Шепчу:

– Антон, я так виноват перед тобой. Когда эти змеи оставят меня в покое? За что, почему они все не хотят, чтобы мы с Людой были вместе?

И открываю глаза. Здесь нет никакого Антона.

Стены неспешно становятся на свои места, змеи растворяются в утреннем свете. Это шипят не змеи – это родители собираются на работу. И опять шушукаются, и опять про шприцы.

– Господи, как же вы достали! – тихо себе под нос говорю я.

С изумлением смотрю на окно: форточка действительно открыта, все шпингалеты подняты. Не припомню, чтобы я это делал с вечера. Если мне Антон приснился, то и с источником ледяного дыхания теперь всё ясно. Встаю, закрываю форточку, в комнате, мягко говоря, свежо, только я всё равно насквозь мокрый от пота.

Жду, когда хлопнет дверь, и мои дорогие любимые предки наконец отчалят. Мне невыносимо горько и тошно – а еще я очень зол! – оттого, что они без конца говорят гадости. Или это мое воспаленное воображение заставляет слышать то, чего нет. Ведь к гадостям, которые я видел в запертых комнатах, предки-то отношения не имеют. Мама хочет, чтобы я оставался дома до конца недели, чего-то она прям всполошилась, такого прежде не было, когда я болел. Но я не могу здесь больше сидеть! Завтра, если полегчает, слиняю в школу, как только они отвалят на работу. И даже предупреждать их не буду. Иначе это шипение, наполнившее дом, доконает меня. Закрываю глаза, чтобы еще чуть-чуть подремать. Змеи тут же заполняют всю комнату. И шипят: «Испорченная. Шприцы… У нее взрослый любовник».

– Пошел к черту, перекресток! – ору из последних сил, как псих, сейчас легкие разорвутся. И открываю глаза…

Но кричал я, видимо, еле слышно – перепуганные предки не прибежали на мой вопль. Чего-то еще шушукаются в коридоре, и вот громко хлопает входная дверь. Всё, я один наконец, поднимаюсь и иду по нашей огромной пустой квартире, где кроме меня и рыжего щенка, никого не осталось. Люда говорила, что от этой хвори лекарства не существует, надо просто пить много воды. Я пытался, но не всегда получалось. Но сегодня утром дело пошло. Еще она говорила, что самый сильный приступ болезни перекрестка будет в самом конце, перед тем как все пройдет. И мне действительно лучше, так что хрен с ними, с глюками, и хрен с ним, с мерзким шипением.

– Завтра точно надо в школу, – обращаюсь к щенку. – Достала их подозрительность. Завтра вечером родительский комитет, что они там наговорят обо мне… И тогда – кирдык!

Делаю вид, что сам себя задушил руками, открываю рот, высовываю язык. Щенок смотрит на меня в забавном ужасе и со всех ног улепетывает под кровать.

– Дурень! – смеюсь я, почти больше не нервно. – Скоро мы с тобой будем совершенно здоровы! А Григоровы отвалят несолоно хлебавши.

Однако прилива бодрости хватает ненадолго, вскоре приходится вернуться в постель. Весь день читаю и пью много воды. И поглядываю на телефон. Но звонит только мама. Каждый час. С трудом сдерживаюсь, чтобы не огрызаться. Она говорит: вот погоди, вот будут у тебя свои дети, тогда и поглядим… Всё это я уже слышал и думаю, что дети с удовольствием бы не обманывали, если бы им оставляли такую возможность, хоть самую крохотную.

Вечером шушуканье и шипение переходят на новый уровень. Пытаюсь их не слушать, но там прямо скандал. Мама обзывает отца трусом, тот, как всегда, защищаясь, обещает со мной поговорить, но просит, что вполне резонно, дать мне хотя бы возможность выздороветь. Потом они совсем переходят на личности, зачем-то приплели Григоровых, о которых ведь ничего на самом деле