Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

– Как такое возможно?

– Я правда не знаю.

– Люд, прости меня, пожал…

– И перестань извиняться. Я звоню не для этого. Пойми, мы всё сделали правильно. Иначе нам не дали бы то, за чем мы пришли.

– Не для этого?

– Да. У нас с тобой гораздо более серьезное дело. А сейчас послушай, это очень важно. Не пользуйся пока дурной кровью. Пока я не скажу. Поступила кое-какая новая информация. Скажу, когда будет можно.

– В смысле?

– Я ошиблась в расчетах. И перепроверила. У нас немного больше времени. – Она вдруг вздохнула, мне наконец-то показалось, как-то болезненно.

– Но ведь новолуние…

– Пока ты болеешь, они тебя не тронут. Они не знают про Стражей, но кровь чувствуют. Сейчас в твоих венах болезнь перекрестка, и это прямая угроза для них. Не такая сильная, как дурная кровь, но все-таки. А потом… я скажу, что нам делать дальше. Главное, пока не пользуйся дурной кровью. Всё будет хорошо. Осталось совсем недолго.

Вот ведь как: она подбадривала меня, смеялась или говорила ровно, хотя это я был так виноват перед ней. Она оказалась сильнее, а я расклеился. Уловил ли я в интонациях ее голоса какие-либо тени или выдумал это потом? Или она действительно была ровной? Не знаю, я балансировал на грани нового приступа жара, поэтому не на все реагировал адекватно. И вдруг спросил:

– А Ворона… существует? Та, большая.

– Ты же видел.

– Не знаю, что́ видел. Разве так может быть? – Она ждала, видимо, пока я выговорюсь, и я добавил неожиданно горячо и мечтательно: – Они – одно целое, да? Кто-то из них отдал нам свою кровь, ты говорила, – но они, выходит, одно? Как такое может быть?! Ведь это не укладывается в голове!

– Это единственное, что не укладывается? – улыбнулась она.

– Ну да. – Мне осталось только согласиться. И вернуться на землю. Я сказал: – Они нашли шприц.

Вроде бы она усмехнулась как-то недобро.

– В «Юном химике», – добавил я кисло. – По-моему, боятся, что мы балуемся наркотой.

– Ну-ну. – Теперь она точно хмыкнула, издав какой-то тяжкий и низкий грудной звук.

– Пока я тут валялся с температурой.

– Бы-ы-ыстро. – Все дружелюбие выветрилось из ее голоса. – Сунули свой нос все-таки! – Хотя никогда прежде она не позволяла себе наезжать на моих предков, да и вообще ни на кого, даже для Кудри с Филей всегда находилось доброе слово. – Да пусть хоть на экспертизу отдадут. Там нет того, чего они боятся.

– Знаю, – согласился я, немного озадаченный ее резкой переменой. – Ты чего это вдруг?

– Так! – И замолчала.

– Люд…

– К Кудре присоединились некоторые рапунцели. То же самое поведение. В школу вызвали психолога и еще кое-кого.

– Фига себе… Дервиши?

– Похоже. Кому-то теперь надо много еды. Черт… Можно ведь чуть больше доверять людям! – Ее голос задрожал. – Чтобы хотя б от самых близких людей не получать подножки! Зачем копаться в чужих вещах?!

Я не знал, что мне говорить, только больше смутился. Сделал вид, что эти непривычные горько-презрительные нотки в ее голосе не расслышал. И признал:

– Для меня это не новость, такое их поведение.

Она молчала. Ну вот я тоже. Затем попытался не то что вступиться за предков, а привести разумные аргументы: действительно, с их сыном творится не поймешь что, очень похоже на отходняк, а вдобавок они находят какой-то подозрительный шприц в холодильнике.

– С другой стороны, их тоже понять можно, райончик-то у нас тот еще. Надо было чего-то наврать, что у меня там за химикат хранится, но пока совсем башка не варит.

– При чем тут райончик?! Ладно, у нас есть еще мой запас, – сказала она, несколько остывая. – В погребе. Ты знаешь где, если что.

– Вот именно. – Я кивнул, как будто она находилась в комнате. И поймал себя на том, что не очень-то понял, что сейчас услышал. Как будто ее слова и эмоции говорили разные вещи. Или это всё жар, который опять разыгрался и мешал мне более чутко улавливать настроение и формулировать мысли. Но подлинный сюрприз ждал впереди. – Знаешь, ты права, как бы было хорошо вообще ничего не врать. Только такого, наверное, не быв…

– Я тебя им не отдам! – перебила она неожиданно, горячо, с напором, чуть ли не выкрикнула в трубку. – Никаким говнюкам, понял?

– Я… конечно. – Теперь, похоже, я совсем опешил. Никогда прежде подобных перепадов настроения не числилось, тем более что такое она уже говорила. Но кто эти говнюки – мои предки? Вроде бы нет. Нет, конечно! Озноб прошелся по телу – наверное, голова снова горела. Я окончательно запутался. Что-то смутное темной тяжестью легло на сердце, наконец насторожило меня, и я услышал собственный голос. – Люд, ты от меня что-то скрываешь?

– О чем ты?

– Ну, чего-то совсем расстроенна.

Она усмехнулась, как будто я не понимаю очевидных вещей, помолчала, потом голос зазвучал ровнее.

– Да, скрываю, – сказала она. – Что люблю тебя как никогда прежде.

– Я тоже… – пролепетал я в ответ, совсем сбитый с толку. – Только…

– И больше ничего. И это самое главное.

– Просто… Ты меня сейчас немного напугала. Как будто что-то случилось, а я не догоняю. Прости, я сейчас не совсем в адеквате и не ловлю волну…

– Это ты прости. Наверное, соскучилась. Подростки – они такие неровные, – хмыкнула, но несколько носом, немного на всхлип похоже, и рассмеялась. – Гормоны. Я ведь тоже была с тобой за перекрестком, вот из меня нервы и выходят.

– Всё хорошо?

– Всё просто прекрасно.

– Объяснишь, что нового с дурной кровью?

– Конечно, – уже спокойно заверила она. – Но только не сейчас, а когда выздоровеешь.

И всё. И больше ничем, кроме вот этого неожиданного перепада настроения, она не выдала какой-либо своей озабоченности. Говорила совершенно ровно. Правда, позже я понял еще кое-что: никогда прежде она мне первой не признавалась не то что в любви, а в каких-либо чувствах вообще, только в ответ на мои слова.

Честно говоря, она вообще не очень жаловала все эти сопельки, и у нас даже была шутка про платочек-соплеутирку. Кстати, возникла она из-за рапунцелей: кривляки и выставлялы не стеснялись демонстрировать свои глубочайшие переживания, устраивая из этого целые спектакли по поводу их трагических романов, неприличного множества, которые длились в среднем дня три. Ну, может, приврал – три недели. Вот тут-то и возник «платочек-утирка» как идентификатор: совсем дела плохо или нормально. Словом, цирк, да и только. И вот теперь кто-то из рапунцелей, возможно, стал дервишем. И никакие психологи и другие врачи им не помогут. Поможет то, что нашли мои предки в «Юном химике», и то, что,