Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

только пот, я почему-то плачу, я ведь видел во сне еще кое-что. И это хорошо, что речь о его книге, об этом отец может болтать часами, значит, не скоро обнаружит, что я валяюсь здесь, вместо того чтобы быть в школе. Не сразу обнаружит, и мне удастся еще чуть-чуть поспать.

Я бегу по тесному коридору со множеством дверей, и гул всё нарастает. Мне страшно открывать эти двери, потому что узнаю, как на самом деле обстоят дела, но я должен. Эту дверь или следующую. Я ведь помню, что потерялся и должен найти свою подругу. Это плохое место, здесь полно чудовищ, но я найду ее, свою первую любовь, и мы выберемся, сбежим отсюда. Наверное, она должна быть где-то здесь, за этими дверями, потаенными комнатками, и я распахиваю наугад первую попавшуюся. И не сразу понимаю, что увидел. Потому что как только пойму – весь мой мир кончится…

«Мальчик, просыпайся. Слышишь, просыпайся, мой маленький, доктор тебя посмотрит».

Голос мамы. Но он растворяется, исчезает, тонет в моем сне.

Я уже открыл первую дверь. Но ее тут же закрыли, захлопнули перед моим носом. Но я успел увидеть то, что должен немедленно забыть. Потому что это ложь, которая отравит, прожжет горечью и ядом мое сердце. Но я успел увидеть, отпечаток остался: там были двое в приглушенном освещении, о чём-то шептались. Они были там вдвоем, Рита Старостина и моя Люда. Они смеялись, делились какими-то тайнами. Люда отвлеклась, заметив меня, – я здесь лишний. И улыбнулась – потом поговорим об этом, если захочешь. А сейчас она поднялась и закрыла передо мной дверь.

«Мальчик, просыпайся…»

И ничего, кроме нарастающего гула и темноты, не осталось. Дверь тоже исчезла. Но я должен ее найти, потому что так нельзя. И я нахожу следующую, распахиваю дверь настежь с силой, чувствуя унижение, горечь и боль и, наверное, слезы. Но я ошибся, это была не Рита Старостина. В темноте я различаю фигуру Григорова, и она, моя первая любовь, повисла на его шее и даже, как в кино, подняла одну ногу. Григоров посмотрел на меня пренебрежительно и насмешливо. Люда лишь глубже зарылась в его грудь. Рот Григорова начала растягивать ухмылка: смотри, они все такие, уходят туда, где сила, смотри, это пока всего лишь невинный поцелуй влюбленной девчонки, но мы ведь оба знаем, что с этого всё только начинается.

– Сволочь! – заорал я.

«Мальчик, просыпайся. Слышишь…»

Куда исчезли все двери? Я не хочу просыпаться – не должен! – мне надо здесь всё закончить. Иначе случится беда. Меня обманывают. Здесь моя девушка меня обманывает, я должен спасти ее и спасти нас. Я вижу что-то ужасное, но перекресток врет. Это место полно чудовищ, они везде, поджидают, таятся в этой темноте. Я потерялся, я один и не знаю, куда бежать. И не знаю, что мне делать, ведь у меня отрезали половину сердца…

«Мальчик, просыпайся. Слышишь, просыпайся…»

* * *

– …Просыпайся, мой маленький, доктор тебя посмотрит.

Это правда голос мамы. Я приподнимаюсь в постели и ничего не понимаю. Неужели я плакал? Остатки сновидения растворяются в воздухе. Я в своей комнате. Доктор. Ага, всё ясно. Открываю рот, показываю горло, глубоко дышу, пока стетоскопом водят по моей груди и спине. Говорю:

– Меня уже смотрели. В школе.

– Хорошо, – отвечает доктор, буравя меня подозрительным колючим взглядом. – Всё в порядке. Горло чистое, дыхание тоже.

Слышу, как мама шепчет отцу:

– Мне позвонили на работу, сказали, что его сняли с уроков с температурой, и велели прийти за его медицинской картой. У нашего мальчика… – Она говорит отцу что-то прямо в ухо, я не могу расслышать.

– О боже! – обеспокоенно выкрикивает тот.

А доктор смотрит прямо на меня и задает вопрос:

– Ты принимал какие-либо препараты? Медицинские или запрещенные?

– Нет, – говорю. И добавляю что-то странное: – Мне надо подуть в губную гармошку.

– Зачем? – с интересом спрашивает доктор.

– Поможет. Если потеряешься.

– Вот как?! А ты, значит, потерялся? Мне-то можешь сказать.

Я молчу.

– Давай еще раз, – предлагает доктор. – Какие именно препараты ты принимал?

– Я ведь вам сказал: никакие. – Еще один Филя нашелся. «Мне-то можешь сказать».

– А гармошка?

– Фраза спросонья. – Смотрю на него прямо. – Разбудили в неподходящий момент.

– Умный ребенок, – хвалит доктор. – Или хитрый? Или все-таки принимал?

– Зачем вы у него это спрашиваете? – кидается мама на врача. – Наш мальчик не такой! Он спортсмен и вообще домашний ребенок.

Доктор иронично покашливает.

– Мой долг рассмотреть все варианты.

– Вы понимаете, что у моего сына малокровие?! – Мама уже прямо кричит. – Вот результаты обследования.

– Это не дает температуры, – спокойно замечает доктор.

– Зачем ты его вообще вызвал?! – Теперь мама бросается на отца. – Я вызову нормального врача!

– Это ваше право, – не обижается доктор и что-то пишет непонятным почерком, мне за такой вкатили бы банан. – Всё с ним в порядке. Вот, выпишу от сезонного ОРВИ…

– Какой сезонный? – не может успокоиться мама. – А давление? У ребенка?!

– Поэтому я и спросил, принимал ли он что-нибудь, – спокойно говорит доктор и смотрит на меня этим насмешливым и пронзительно-подозрительным взглядом, словно я в чем-то виноват уже по самому факту, что являюсь четырнадцатилетним мальчиком. – Да не волнуйтесь вы так, мамаша, малокровие сейчас у большинства детей – это возрастное.

– Мамаша, – обескураженно повторяет мама. – В какой подворотне вы учились?! И мне плевать на то, что у большинства детей! Речь идет о нашем сыне.

– Разумеется. – Доктор невозмутим. – Кормите его…

Доктор перечисляет продукты. В стране время всеобщего дефицита, а в его списке гранаты, свежая печень, черная икра… Голос звучит издевательски, доктор видит, что в нашем доме всего полно, и словно мстит нам за это. Видимо, в его картине мира существует только почетная бедность и такие, как мы, – зажиточные жлобы, куркули, чуть ли не воры. А потом доктор добавляет:

– И всё же я посоветовал бы вам присматривать за ним.

– Засуньте свои намеки себе в… – срывается мама, но все-таки останавливает себя. Даром что театралка.

Неловкая пауза, пока доктор с неожиданным достоинством собирает свои манатки. Я отворачиваюсь к стене, укрываясь одеялом так, чтобы даже ушей моих было не видно. Мне стыдно – за них за всех и за себя тоже. Они живут в перевернутой картине мира. А я?! Может, мне рассказать им, как обстоят дела на самом деле? И тогда с заоблачной сосны придется снимать еще и мой портфель. Снова чувствую слабость, хочу, чтобы меня оставили в покое. Мне надо поспать.

«Придурки, – всё же думаю я. – Для того, что я видел, никакие препараты не