Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

Я немного постоял на свежем октябрьском воздухе. Эти тени с другой стороны перекрестка пробрались вслед за мной на нашу сторону. А возможно, не только тени. В присутствующем на расстоянии вытянутой руки кошмаре нет ничего страшного, говорила Люда, они не монстры, даже Совершенные; вернее, некоторые из них – хищные монстры, конечно, но не больше, чем мы. А страх возникает, когда наше сотворившее спасительную иллюзию сознание дает трещину и встречается с реальным. Мысль, конечно, интересная для академических рассуждений, но сейчас она мне таковой не показалась. Здесь кто-то был вместе со мной, и почему-то он пугал меня даже больше Совершенных.

Я еще постоял недолго, переводя дух, и заставил себя направиться домой. Быстро, почти бегом перемахнул десять пролетов полутемной лестницы, немедленно отворил и захлопнул за собой дверь нашей квартиры, прокрутив на три оборота до упора собачку английского замка. Увидел себя в зеркале – криво улыбающегося и с беспокойными глазами. Наверное, у меня действительно была высокая температура – невзирая на чудесный осенний воздух, пропитанный прохладой, домой я вернулся весь в поту. Температура была, потому что, когда я смотрел в зеркало на дверь за своей спиной, странная неприятная мысль посетила меня без спроса: «Того, кто прибыл со мной с другой стороны перекрестка, вряд ли остановят двери, запертые на английский замок».

– Хватит, не раскисай как тряпка! – сказал я себе. – Это просто перекресток, так он действует на всех. А на меня даже сильнее. Люда говорила. Вот и всё. Всё, – понял, тряпка?! Всё нормально.

Направился в свою комнату и завалился в постель. Самое лучшее сейчас – поспать, и всё пройдет.

(и возможно, ты вспомнишь даже больше, чем сейчас)

И хоть одному оставаться не хотелось, хорошо, что предки на работе, не станут доставать своими расспросами. Я натянул одеяло по самую макушку, повернулся к стене и закрыл глаза. Мне было страшно.

Глава 5

Черное солнце

1

Первый камень упал с неба, когда мы с Людой только вошли в лес, и я начал терять ее, соскальзывать с ее дороги из желтого кирпича. Мы шли за Стражами и за ветром, но я всё больше оказывался в темноте.

– Что это, Люда? Камни…

– Это не камни. Не выпускай руки, держись крепче.

Только камнепад усиливался.

Я просыпаюсь, переворачиваюсь на другой бок и тут же снова проваливаюсь в сон.

Черное солнце всё же взошло, я не смог ему помешать, отсюда вокруг столько темноты, но я различаю, удивительным образом могу видеть в ней. Тихий, нарастающий гул. Шелест черных листьев, тускло-серебристых с изнанки. Я уже один, не знаю, куда делась Люда, но я ее найду. И конечно, она права, моя подруга, это не камни, совсем не они. Это вороны, падающие с неба замертво под всё более усиливающийся ветер и превращающиеся в камни, едва достигнув земли; маленькие скульптурки ворон, окаменелости размером с булыжник, того же цвета, что и изнанка листьев. Стражи, за которыми мы шли, и теперь их песня – песнь страдания, крик ужаса и боли. Почему я чувствую себя причастным к этому камнепаду? Почему потерялся и опять забрел в область тьмы?

(Ты помнишь, где оказался в первый раз?

Беги отсюда!)

Этот древний сад со статуями под неусыпным надзором хозяина сегодня обогатится новыми экспонатами. Множеством новых экспонатов, окаменелостями, в которые превращается живое…

Я остановился как вкопанный перед скульптурными ансамблями вроде тех, что видел в Греческом зале Пушкинского музея. Это можно было принять за нимфу, соблазняемую божком-ребенком. И пройти дальше. Вполне. Только эта пара, хоть и выполненная в античной манере, не оставляла сомнений: девушка не была запечатлена в обществе маленького игривого Купидона. Передо мной предстала Кудря, наша школьная королева, и к ее шее драматично и страстно присосался пропавший мальчик Антон, юный вампир, которому, скорее всего, не суждено стать Совершенным. Думаю, при желании я смогу найти здесь много кого, и даже Людиного друга, что учил ее прыжкам. «Это сад дервишей», – бормочу я. Всех дервишей за бесчисленное количество эпох, от самого начала до расцвета, восхождения Совершенных. А гул нарастает.

И это еще не всё.

Гул нарастает, он как бы существует внутри воя ветра, не мешая и не вытесняя его. Бесчисленные толпы неподвижных фигур лишь слегка, почти незаметно, покачивающихся на месте, укрыты сумрачной пеленой, поэтому скорее угадываются, чем различимы. Но ведь мне теперь открыто искусство видеть в сумраке. Я знаю, кто это, хотя такими вижу их впервые. Они спят и одновременно бодрствуют, и это еще одна неведомая с нашей стороны перекрестка форма их бытия. Бесчисленные толпы, уходящие вдаль, за черный горизонт, соединены поверх голов серебристыми линиями в грандиозную общность, сеть, в которой пульсирует животворящая кровь всех миров по разные стороны перекрестка. У них вроде нет лиц, лишь мутные овалы, но это только если вы не умеете видеть в темноте. Я вдруг чувствую в себе ту же вибрацию и улыбаюсь. Это место силы и одновременно сна Совершенных, только нет такой яви, которая смогла бы сравниться по сверкающей яркости и очищенной достоверности с их сном. Но мне всё еще страшно, я не готов, словно их сон может опалить и сжечь меня. И я тут не для этого! Всё же я вглядываюсь, в мутных овалах проступают черты, вижу и узнаю Григорова и Мириам, их лица безмятежны и воистину прекрасны.

«Ты пришел! Присоединяйся, ты дома. Вставай рядом, и пелена рассеется».

«Нет», – отвечаю я, впрочем, не особо уверенно, сам удивляюсь тому, насколько упал мой голос.

«Ты наш мальчик. Уже скоро».

«Нет», – шепчу я, хотя соблазн безмерно велик.

«Смотри на нее, – различаю я в их гуле, который всё меньше кажется гулом, напротив – в нем спрятана мелодия удивительной красоты и совершенства, сияющая тайна, которая открывается мне всё больше. – Это она не отпускает тебя домой!»

И они мне показывают: в сумраке мелькает желтая кирпичная дорога, а по ней движется что-то ужасное, что-то отвратительное и уродливое.

– И это еще не всё, – шепчет кто-то мне в ухо.

Я снова просыпаюсь. Одеяло мокрое от пота. Никто мне не шепчет – это голос отца. Он приходит с работы рано и сейчас болтает по телефону. Видимо, о своей бессмертной книге. «И это еще не всё! Там у меня столько…» Папа, я знаю одно место, где твоя книга и вправду может стать бессмертной. Эта влага – не